Чтение онлайн

12 сентября (н. ст.) 1761 г. на медицинский факультет Лейденского университета записались восемь студентов из России: Иван Пешковский, Иван Ласкевич, Сила Митрофанов, Осип Тимковский, Фома Тихорский, Петр Погорецкий, Алексей Сидоров (Сливка) и Кассиан Ягельский, девятый же, Матвей Крутень, прибыл в конце того же года [345] . Все они, кроме одного, провели здесь четыре года и в 1765 г. столь же единовременно защитили докторские диссертации (не оправдавшим выбор оказался лишь Иван Ласкевич, который спустя несколько недель после прибытия в Лейден сбежал оттуда в Польшу). Согласно инструкции, выданной студентам Медицинской канцелярией, через каждые полгода они доносили туда о своих успехах и прослушанных лекциях. В университете ими были пройдены основные курсы по физиологии, патологии, химии, врачебному веществословию, экспериментальной физике, кроме того некоторые студенты приватно занимались математикой (геометрией и тригонометрией) и ботаникой [346] .

Цель этой командировки, как представляется, была вполне достигнута, поскольку полученная в Лейдене квалификация позволила молодым врачам после возвращения в Россию не только успешно заниматься практикой, но и развивать преподавание в российских медицинских училищах. Наибольшей известности из восьми человек добились трое. Петр Иванович Погорецкий в Лейдене получил широкое образование, о чем говорят прослушанные им курсы нескольких факультетов; особенно же он заинтересовался химией, защитив диссертацию «О полуметалле никеле». Вернувшись в Петербург и выдержав там экзамен, Погорецкий был определен в Медико-хирургическое училище (впоследствии академию) при московском генеральном госпитале и в течение четырех лет преподавания в нем добивался реформ, внес «вместо мертвой рутины новые научные веяния». Однако в результате конфликта с Медицинской коллегией Погорецкий был назначен в Сибирский корпус, но не поехал туда, желая остаться учителем при госпитальной школе, хотя бы и без казенного содержания. Выйдя в отставку в 1769 г., он еще десять лет занимался практикой в Москве, сохранив о себе у жителей добрую память, благодаря своей учености и доступности; в Москве же им была собрана обширная библиотека и выпущено несколько переводов [347] .

Другой известный доктор, Кассиан Осипович Ягельский, преподавал в Санкт-Петербургском адмиралтейском и Московском военном госпиталях, читая там лекции по физиологии и патологии, врачебному вещество-словию и практической медицине на русском языке и на латыни. Оказавшись в Москве во время начала эпидемии чумы в 1770–1771 гг., он одним из первых правильно распознал эту болезнь и написал «Наставление о предохранительных средствах от моровой язвы». Профессором Медикохирургической академии в Петербурге также стал Фома Яковлевич Тихорский, долгое время до этого выполнявший обязанности главного врача Петербургского сухопутного госпиталя.

Чуть позже основной группы русских врачей в Лейден прибыли еще два русских студента, закончивших обучение в петербургских госпиталях и покинувших Россию в 1761 г. Козьма Рожалин и Степан Фиалковский провели сперва несколько месяцев в Кёнигсбергском университете, но, очевидно, не удовлетворившись постановкой там преподавания медицины, переехали в Лейден (записаны в матрикулы 5 июля 1762 г.), где в 1765 г. защитили диссертации вместе с другими русскими студентами. В России Рожалин назначен был преподавателем в Петербургский адмиралтейский госпиталь, а затем служил полковым врачем; Фиалковский же наоборот, некоторое время пробыв дивизионным хирургом в Севске, с 1770 г. читал лекции в Петербургском сухопутном госпитале.

В июле 1763 г. в Лейден из Кёнигсберга приехали командированные Московским университетом С. Г. Зыбелин и П. Д. Вениаминов. Таким образом, с этого времени там одновременно училось двенадцать будущих врачей, составив одну из самых больших групп русских студентов в отдельно взятом университете за весь XVIII век. Последним к ней примкнул в 1765 г. Г. Ф. Соболевский (он поступил в студенты 17 мая и, видимо, еще застал основную часть своих предшественников). Некоторое время Соболевский учился в Париже и там еще в 1762 г. обратился за помощью к русскому послу с тем, чтобы его приняли на казенный счет в число стипендиатов Медицинской канцелярии в Лейденском университете [348] . Получив на свою просьбу положительный ответ, конфирмованный самой императрицей, Соболевский выехал в Лейден, где подготовил диссертацию на степень доктора медицины «De potiore duetu naturae et medicinae rationale», защищенную 17 февраля 1775 г. После блестящей защиты Соболевского один из его учителей, профессор Гаубиус, даже счел нужным написать для него рекомендательное письмо к императрице Екатерине II. После возвращения в Россию Соболевский преподавал в обоих петербургских госпиталях, а с 1779 г. заведовал ботаническим садом, собрал обширный гербарий и составил описание флоры Петербурга и окрестностей, за которое Медицинская коллегия удостоила его звания профессора ботаники. В начале XIX в. Соболевский был одним из самых известных профессоров петербургской Медико-хирургической академии, не только читал там лекции по ботанике, но в летнее время проводил экскурсии студентов для изучения местной флоры. В 1808 г. после его смерти собранные им ботанические, зоологические и минералогические коллекции по Высочайшему повелению были приобретены для Академии, составив основу ее музея естественной истории [349] .

Подчеркнув тот существенный вклад, который внесли питомцы Лейденского университета в развитие отечественной медицины, нужно заметить, что его влияние на Россию во второй половине XVIII в. не ограничивалось только этим. Являясь тогда одним из наиболее известных университетов «в немецком смысле», имевшем международное значение, голландский Лейден соперничал со знаменитыми немецкими высшими школами за привлечение внимания элиты русского дворянства и также предоставлял ему почву для просветительских экспериментов.

Один из них был задуман Екатериной II в 1765 г. и реализован годом позже. 16 мая 1765 г. к обер-прокурору Святейшего Синода И. И. Мелиссино поступило распоряжение императрицы подготовить отправку десяти учеников в Кембриджский и Оксфордский университеты с целью, «ревнуя о пользе церкви, обучить их богословию». Способных к учебе за границей учеников императрица планировала набрать из семинарий, а при отсутствии нужного количества — из Московского университета [350] . Конечная цель Екатерины обнаружилась в ходе дальнейшего обсуждения этого проекта в Синоде — императрица предлагала открыть богословский факультет при Московском университете, обучение на котором проходило бы в соответствии с протестантской научной традицией, но, естественно, согласно православным догматам для того, чтобы с помощью этого факультета подготавливать в России образованное духовенство. Естественно, что эта идея при всей ее смелости и утопичности не могла в то время получить достаточное количество сторонников в Синоде, тем более что собственная система духовного образования к тому времени уже сложилась, во многом, как мы видели, под влиянием Киевской академии. Однако сама идея отправить выпускников русских семинарий учиться дальше в европейские университеты была поддержана церковной иерархией. С участием местных архиепископов и епископов были отобраны из Тверской, Новгородской, Петербургской семинарий и Московской академии шестнадцать человек. Направления командировок теперь изменились: наряду с Оксфордом в качестве основных мест обучения рассматривался Гёттинген, а также Лейден, куда было отправлено пятеро студентов: Василий Антонский, Василий Багрянский, Мина Исаев, Мартын Клевецкий, Иван Наумов.

Из Петербурга они выехали 10 июня, а в Лейденский университет поступили 1 августа (н. ст.) 1766 г. Перед слушанием богословия студенты должны были пройти несколько курсов философского факультета, в том числе греческий язык (у профессора Л. К. Валькенаера), математику и астрономию (у профессора ван дер Випперсе), философию (у профессора Ж. Н. Алламана). Богословие русским студентам читал профессор Г. Шультен. В декабре 1771 г. Слевецкий и Наумов вернулись в Россию, где получили назначения учителями в духовные семинарии, а оставшиеся студенты по их просьбам продолжали обучение. Багрянский и Антонский вернулись в Россию из Лейдена только в 1775 г. К этому моменту проект создания богословского факультета был уже оставлен и вместо этого проведена реформа Московской академии (получившей именно тогда название Славяно-греко-латинской), план преподавания в которой был значительно расширен по примеру немецких университетов. Возвращающиеся из Европы студенты богословия, обладая нужными познаниями, могли приступить к преподаванию новых предметов в Академии и семинариях. В частности, Антонский вступил на кафедру в Новгородской семинарии, которую прежде окончил. Дольше всех в Лейдене провел Мина Исаев — старший из студентов, покинувший Россию в возрасте 29 лет, который при отправке был назначен инспектором остальных лейденских студентов (те были существенно младше его, имея 16–18 лет), но, как показывали отчеты, приступил к учению с не меньшим усердием, чем его спутники. Исаев вернулся в Россию только в конце 1775 г. и вместе с Антонским преподавал потом в Новгородской семинарии.

Предоставив возможность, благодаря командировкам за государственный счет, получить высшее образование значительному количеству русских студентов — выходцев из недворянских сословий, Лейденский университет одновременно превзошел все немецкие университеты по количеству студентов из титулованного российского дворянства. В 1770-е гг. здесь училась, быть может, одна из самых замечательных по своему составу групп русских студентов. Все они происходили из семей российской аристократии (среди студентов с 1770 по 1781 г. было 13 князей и 5 графов), и их приезд сюда также можно рассматривать как результат определенного «просветительского эксперимента», только на этот раз проводимого не собственно государственными органами, а представителями высшей дворянской элиты, близко стоявшими к кормилу государственной власти.

Первая инициатива сделать Лейден школой русской аристократии, по-видимому, исходила от управляющего Коллегией иностранных дел графа Н. И. Панина. Именно он, опекавший в конце 1760-х гг. лишившихся отца юных князей Куракиных, решил отправить старшего из них, Александра, на учебу в Лейденский университет. С поступлением туда князя Александра Борисовича Куракина (записан в матрикулы 14 июля 1770 г.) было положено начало, по выражению биографов, «колонии русской аристократии» в Лейдене. Большинство ее участников были связаны между собой близкиими родственными узами, поэтому их можно рассматривать как представителей одного достаточно тесного кружка, восходящего к братьям Н. И. и П. И. Паниным. Так, тот же Н. И. Панин в 1770 г. посоветовал сыну своего друга, Степану Колычеву, когда тому, с малолетства записанному в полк, захотелось избрать другой род карьеры, поступить на дипломатическую службу в Гаагу, чтобы «состоять при посольстве и для усовершенствования в науках». Приехав в Голландию, Степан Колычев 16 октября 1770 г. записался в студенты Лейденского университета, присоединившись, таким образом, к князю Куракину. Через четыре месяца к ним прибыл еще один титулованный студент из России, граф Николай Петрович Шереметьев, друг детства князя А. Б. Куракина (оба они некогда были присоединены Паниным ко двору наследника, великого князя Павла Петровича, как товарищи его игр и занятий), а в марте 1771 г. на учебу в Лейден приехали еще трое князей — Лев и Михаил Волконские и Алексей Голицын.

Все без исключения именитые русские студенты записывались на юридический факультет. Интересно, что в матрикулах Лейденского университета они использовали не свои настоящие фамилии и титулы, а псевдонимы, что создает некоторую трудность при первичном анализе этого источника [351] , так, князь Александр Борисович Куракин записался как дворянин Александр Борисов, граф Николай Шереметьев как дворянин Николай Мещеринов. Также особенностью имматрикуляции в Лейдене являлось то, что в матрикулы заносились имена сопровождавших знатных студентов учителей и слуг. По-видимому, делалось это для того, чтобы на них могли распространяться права университетской автономии, хотя, конечно, видеть собственно студентов университета в большом количестве записавшихся вместе с русскими дворянами их крепостных и наемных немецких слуг было бы неправильно.