Чтение онлайн

Как мы уже видели, разделение Германии на зоны оккупации было решено заранее, в результате принятия плана Эттли – как временная мера, основанная на чисто военных соображениях. Тем не менее этот условный военный план привел к политическому разделу страны. Еще до Ялтинской конференции русские стояли на берегах Эльбы, а Берлин находился так далеко от границ западной зоны, что о присутствии войск союзников в столице практически не упоминалось до самого конца войны. Что касается гарантированного доступа в Берлин, которого жаждали западные державы, то русским в Ялте оставалось только заявить, что их не интересуют проблемы, не входящие в повестку дня. Из всего этого можно сделать вывод, что западные союзники, игнорируя военные реалии, позволили ввести себя в заблуждение. Хотя в то время тема доступа в Берлин являлась чисто военным вопросом. Что подтверждали напряженные отношения американцев с британцами по поводу портов Северного моря и с Францией относительно контроля над автотрассой Франкфурт-на-Майне – Мюнхен. В тот момент, когда войска Сталина находились почти в 40 милях (около 65 км) от Берлина, а американские армии все еще на противоположном берегу Рейна, свободный доступ в Берлин не считался таким уж важным вопросом. Более того, упорно придерживаясь сверх меры преувеличенной оценки военной мощи Германии, американский Комитет начальников штабов был убежден, что окончательной победы над Германией можно добиться только при помощи русских.

Продолжая подобные спекуляции, мы заодно могли бы заинтересоваться, что произошло бы, если бы Сталин, до того как пригласить в Ялту Рузвельта, сказал Жукову: «Чем вы там занимаетесь? Готовитесь к наступлению на Берлин? И когда начнете? В течение пяти дней? Превосходно…»

Если бы советские войска достигли Берлина в самом начале февраля, Гитлеру со товарищи пришлось бы скрыться на юге, чего они не сделали в апреле, и, что более важно, перед Красной армией была бы открыта вся Германия. И можно было бы не беспокоиться об «Альпийской крепости» Гитлера, а двинуться прямо на индустриальный центр Германии. Захватив в руки все самые ценные призы, стал бы Сталин придерживаться договоренностей плана Эттли? Довольствовался бы он меньшим, чем то, что мог получить?

Задолго до Ялтинской, даже до Тегеранской конференции Черчилль провел немало бессонных ночей в мыслях о том, что Красная армия может двинуться западнее Вислы. Что касается пересечения ею Эльбы, то он не остался бы в стороне. Насколько радикальные контрмеры принял бы Черчилль, зависело от поддержки американцами того, что он мог предпринять. Нам известно, как далеко Черчилль был готов зайти, поскольку он публично признал, что перед концом войны лично приказал Монтгомери сохранить немецкое вооружение на тот случай, если им придется использовать его для сдерживания русских [13] . По очевидным причинам этот приказ не может быть обнаружен в британских архивах, однако, вскоре после разоблачительного признания Черчилля, Монтгомери подтвердил, что не только получал подобный приказ, но и действовал в соответствии с ним.

Остается открытым вопрос, смог ли Черчилль принудить американцев присоединиться к нему даже в том случае, если бы русские двинулись на Рур, или нет. Не следует забывать о тогдашней ошеломляюще высокой репутации Красной армии среди американцев. И общественное мнение в Соединенных Штатах вряд ли допустило бы, чтобы Дядюшку Джо (то есть Иосифа Сталина) вознаградили бы бомбами только за то, что он слишком хорошо сражался.

Таким образом, не имелось ни малейшей возможности, чтобы вся Германия оказалась под властью Советов, даже если бы Сталин приказал взять Берлин еще в феврале. Но тогда могло произойти и совершенно противоположное: в течение той весны 1945 года американцы могли оправдать ожидания многих немцев, заключив с ними соглашение против русских в попытке вырвать из хватки Сталина не только Германию, но и всю Центральную Европу. (Не стоит забывать, что американцы стояли на пороге создания первой атомной бомбы.)

В любом случае решение Сталина избавило западных союзников от принятия весьма непростого решения.

«Невозможно было бы слишком долго скрывать, – писал Чуйков, – что бросок на Берлин откладывался на шесть-восемь недель, что давало противнику возможность укрепить свою оборону». И укрепление обороны стало именно тем, чем занималось немецкое Верховное командование – в пределах своих тающих на глазах сил и возможностей.

Как и большинство немцев, нацистские лидеры отчаянно цеплялись за надежду, что в последний момент какое-нибудь чудо принесет им победу. Сам факт, что Германия могла продолжать войну до начала мая, явился следствием ряда факторов: убежденность кое-кого из высшего командования, что им нечего терять; беспочвенные фантазии насчет эффективности «летающих бомб», или V-1; мечты Геббельса о своевременной «кончине царицы» [14] и требование союзниками безоговорочной капитуляции. Также свою роль сыграла вера в то, что Запад присоединится к нацистской Германии в ее борьбе против Советского Союза, вера, которая, можно сказать, некоторым образом предвосхитила создание НАТО.

Ни правительство, ни жители Берлина не осознавали, что получили три месяца передышки благодаря лишь личному вмешательству Сталина. Берлинцы даже не знали, в столице ли их фюрер – его инспекционные поездки, как главнокомандующего, теперь ограничивались Рейхсканцелярией [15] .

30 января 1945 года, в двенадцатую годовщину прихода к власти нацистской партии, немецкая нация снова услышала голос человека, которого многие годы глубоко уважали, которым восхищались и любили. Его слушали словно зачарованные, и при этом, несомненно, на мгновение забыли о несчастьях, обрушившихся на их головы из-за его политики.

До 1965 года жители Берлина даже не догадывались, что было им уготовано «Основополагающим приказом об обороне столицы германского рейха», датируемым 9 марта 1945 года. Приказ был подписан командующим «Берлинским оборонительным районом», генерал-лейтенантом Гельмутом Рейманом, по согласованию со ставкой Гитлера. На этот пост Рейман заступил тремя днями раньше. После публикации приказа в Der Spiegel от 5 мая 1965 года адвокаты экс-генерала Реймана проинформировали редакцию, что он как не подписывал тот приказ, так и не знал о нем в то время. Автор статьи в Der Spiegel основывал свое утверждение на 2-м номере за 1965 год журнала Zeitschrift fur Militargeschichte – «Военная история», выпущенного немецким Военным издательством в Потсдаме.

Приказ на тридцати трех страницах делится на следующие подразделы:

Общие положения.

Тактика.

Дислокация войск.

Прочее.

Приложения.

Приказ напоминает директиву Гитлера от 19 марта 1945 года «о выжженной земле». И то и другое обнаруживают душевное состояние Гитлера в то время, когда он уже знал, что конец близок, и все, что ему оставалось, – это разрушение.

Однако, тогда как директива от 19 марта, предусматривавшая уничтожение той части рейха, которая все еще находилась в руках немцев, была несколько затушевана так называемыми исполнительными директивами немецкого Верховного командования, приказ на уничтожение Берлина от 9 марта так и остался неизменным.

Он содержал двадцать четыре пункта и начинался словами: «Каждый командир, на каком бы посту он ни был, должен глубоко проникнуться духом этих принципов, которые, ради сохранения согласованности действий, будут также определять все наши приготовления». Второй пункт был очень коротким: «Оборонять столицу рейха до последнего бойца и до последнего патрона». Третий относился к способу ведения боевых действий:

«Имеющиеся в распоряжении силы, предназначенные для непосредственной обороны столицы, не вступают в открытое сражение с противником, а главным образом участвуют в уличных боях и обороне домов. Борьба должна вестись

с фанатичной решимостью,

с изобретательностью,

с использованием всех способов введения в заблуждение, хитрости и коварства,

с применением всех подготовленных и продиктованных требованиями момента вспомогательных средств всех видов

на земле,

над землей и

под землей.

Во время сражения любое преимущество, обусловленное знанием собственной территории и нервозностью русских при столкновении с целым морем чуждых им домов, должно быть полностью использовано.