— Маша, я не умею говорить с чеченцами. Да и что я им скажу?!
— Пригрозите…
Взамен мне пришлось минут сорок успокаивать Машу. Сизифов труд — утешать безутешное.
Я не особо поверил Машиной мыльной экзотике про Аргентину и стекловолокно, хотя чем дьявол не шутит…
— Лазоревый… — поутру меня разбудили рыдания, — простите, я не сказала вам всей правды. Элеонора… Она не дочь Юры. Её настоящий отец — мой покойный брат Альберт!..
Час от часу… Спаси и сохрани…
— Я тогда забеременела… Юра об этом не подозревал. Чеченцы тоже не знают, они думают, что Элеонора — дочь Юры. А что, если сообщить чеченцам правду?! Вдруг они вернут Элеонору? Расскажите им сами, вы сумеете, я вам доверяю! Может, вам накладно звонить? Я дам ваш телефон!..
— Маша, прошу вас, не давайте мой номер никаким чеченцам!..
Я встал с дивана. Сон как рукой сняло. Вдалеке маячили подъёмные краны, похожие на виселицы из стрелецкого бреда.
Маша позвонила в полдень.
Взволнованно дыша:
— Лазоревый! Я всё устроила сама. Решила продать квартиру. У меня к вам одна просьба — помогите найти маклера! Я так боюсь обмана!
— Маша, дорогая, но у меня нет знакомых риелторов! В Интернете полно всяких фирм — посмотрите…
Я перестал отвечать на звонки. Отправил смс: «Я в роуминге».
Маша вступила в телефонную переписку: «Лазоревый, я так ужасно по вас тоскую!», «Когда вы возвращаетесь? Нужно посоветоваться», «Целую подушечки ваших гениальных пальцев», «Мне предложили за квартиру рассчитаться швейцарскими франками. Соглашаться?»
Маша была регулярна, как приём лекарства, — четыре раза в день.
Каждый день приносил новости от Маши. Но вскоре разыгралась нешуточная драма.
«Убили Элеонору!» — и с интервалом в четверть часа: «Срочно позвоните, иначе будет разрыв сердца!»
Я содрогнулся. Сколь велико было Машино отчаяние, раз она отважилась умертвить свою кровиночку — Элеонору Альбертовну, Элеонору Лже-Юрьевну.
Через пару часов получил смс: «Здравствуйте. Это сестра Маши — Валерия. Я пишу Вам с её телефона. Маша находится в Первой городской больнице, состояние критическое». Другой почерк, чужая интонация. Не восторженная Маша, а прозаичная, как гречневая крупа, Валерия.
Я не поддался. Стиснул кулаки и не ответил.
Днём: «Это снова Валерия. Марии стало хуже. Предстоит сложнейшая операция».
На закате: «Операция прошла неудачно. Возможен летальный исход. Валерия».
В ночи: «Мария впала в кому. Приезжайте проститься».
Иногда я сомневался в авторстве, и мне мерещилась монструозная кузина, очередной башмет, несущий вахту у Машиного смертного ложа…
В два часа ночи меня разбудила, будто ткнула пальцем, печальная весть: «Мария умерла».
Форсированная драматургия загнала неопытную и страстную Машу в могилу. Кто перехватит эстафету ухаживания? Неужели Валерия?
Утром пришло: «Прощание с Марией состоится завтра в 11 утра. Приезжайте по адресу: метро Первомайская, 7-я Парковая улица, дом такой-то, квартира эдакая. Прошу подтвердить ваше присутствие. Больше я Вас не потревожу. Валерия».
Изредка мелькала мысль, не прошвырнуться ли на Машины поминки, чтоб повидать их всех: сестру Валерию, физика Юру, чеченцев, Машу в утлом гробу…
Впрочем, знал, что не поеду: первомайский адрес за версту разил первоапрельским похоронным фарсом.
Милая, в те непростые минуты я просил у тебя прощения за мои былые звонки и письма, за позорную погоню с оттопыренным крючковатым мизинцем — вернись, вернись и больше не дерись.
Я отпускал тебя, милая…
А днём пришла лазоревая смс: «Слухи о моей смерти преувеличены. Умерла другая Мария. Взбалмошная сестрица Валерия, как обычно, напутала, простите её. Вообще столько всего произошло — давайте же повидаемся! Ваша Маша».
Всеволод Емелин
Снежана
Оптимистическая трагедия
А звалась она просто СнежанаИмена у нас разные естьВся деревня её уважалаЗа девичию гордость и честь.На бетонной площадке за клубомГде стоит молодёжь допозднаС ней никто не рискнул бы быть грубымВсех пугала её крутизна.В её пальцах кипела работаНе чураясь любого трудаОна всё же хотела чего-то.Всё стремилась неясно куда.В ней таилась царевна-лягушкаУтончённая нега принцессИ бетонщица Буртова НюшкаИз поэмы про Братскую ГЭС.Полукруглые чёрные бровиИ в душе неунявшийся жарНа ходу остановит кроссоверИ в горящий войдёт суши-бар.Ногти красила лаком зелёнымРот помадою цвета кораллПодтыкалась душистым тампономКак Наташа Ростова на бал.Приносила на трассу за лесомНа продажу в лукошке грибыИ смотрела вослед мерседесамОжидая улыбки судьбы.В серебристом блестящем металлеВ электрическом сне наявуМерседесы стрелой пролеталиИ по-чеховски звали в Москву.Развевал ветер русые косыНеизвестность ждала впередиНепростые о жизни вопросыПоднимались в девичьей груди.Проносились бывало и п'oршеИли правильней будет порш'e?В результате всё горше и горшеСтановилось в невинной душе.Исчезали вдали иномаркиПод мычанье голодных коровОставался лишь запах соляркиДа проклятый нескошенный ров.От избы что застыла сутулясьОт картофельных глинистых грядОна в город столичный тянуласьГде проспекты огнями горят.И откуда-то из ГудермесаПроезжая лихой бизнесменПосадил её внутрь мерседесаОценив очертанья колен.Кресла из ослепительной кожиОдним лёгким движеньем рукиПревратились в любовное ложеГде они улеглись, голубки.Жёсткий руль послужил изголовьемИ стремительно был окроплёнЕё сладкою девичьей кровьюМерседеса просторный салон.Лишь на площади на КаланчёвскойРасплатившись флаконом «Шанель»В мятой юбке, со сбитой причёскойОтпустил он её на панель.Там среди суетящихся гражданЧьими толпами площадь полнаВ сеть торговцев любовью продажнойБыла поймана вскоре она.Под прикрытьем продажной полицииПозабыв золотую мечтуПонесла по бульварам столицыНа продажу свою красоту.На заплёванные тротуарыЗа гудящим Садовым кольцомСтановились шеренгой под фарыПоказать свою прелесть лицом.Настигали вонючие членыДа слюнявые жадные ртыИностранцы, менты да чеченыДа бандиты, да снова менты…А в Москве полыхали витриныЗагорались гей-клубов огниПроходили бессмысленно мимоЖизни девичьей краткие дни.Лишь однажды в дешёвом отелеГде горел красноватый ночникЮный парень со шрамом на телеВ её горькое сердце проник.Он все деньги достал из карманаОн её очень долго пыталЧтоб узнать её имя СнежанаА услышав его зарыдал.Слёзы хлынули словно из кранаИ воскликнул суровый солдатТы путана Снежана путанаКто же в этом во всём виноват?Но угрюмо молчала путанаНе дала ему свой телефонВсе равно я найду вас СнежанаУбедительно вымолвил он.Я служу офицером в спецсилахА с тобою случилась бедаНо клянусь я тебя до могилыНе забуду никогда.Я сейчас улетаю на базуВ дагестанском бандитском лесуНо вернувшись тебя я заразуПод землёй разыщу и спасу.Улетел милый сокол далёкоИ опять безнадёжно сквернаЖизнь кружит каруселью порокаИли топится в чаше вина.Не легка ты путанская доляНо однажды сложилося такОна чтобы попить алкоголяЗабрела в заведенье «Жан-Жак».И глотая зелёный мохитоПервый раз в этих странных краяхОна слушала что говорит тамБледный юноша в чёрных кудрях.А он громко кричал на верандеУдаряя об стол кулакомЧто закон их о гей-пропагандеЭто нюрнбергский новый закон.Что их религиозные чувстваВ ходе бескомпромиссной борьбыОскорбляет не наше искусствоА попы — толоконные лбы.Что пора уже сбросить оковыИ взять в руки осиновый колЭти речи для ней были новыИ она к ним подсела за стол.А там много людей знаменитыхА там узкий изысканный кругЗаказали второе мохитоИ нашла она новых подруг.Жизнь помчалась в стремительном темпеВскоре знал её каждый вожакВ «Джоне Донне» в уютном «Бонтемпи»И в прославленном клубе «Маяк».И опять её тело стоналоОт касаний безжалостных рукЛесбиянки и бисексуалыИ ведущие блогов в Фейсбук.Начиталася всяческих книжекС языка отлетали легкоТо Славой прости господи ЖижекТо Мишель извините Фуко.Как входила она в каждый кластерХоть на Стрелку хоть на ВинзаводЗаходился буквально от счастьяВесь богемный протестный народ.Познакомилась с Кацем и ШацемЕё взяли в большую игруНачала уже публиковатьсяНа портале на Colta на ru.И на десятитысячном марше(По заявке числом в миллион)Она бросилась зло и бесстрашноНа закрывший дорогу ОМОН.С двумя звёздочками на погонахНеприступен и ростом великСловно ангел на древних иконахПеред ней полицейский возник.А она превратясь в фанатичкуПоложив свою жизнь на борьбуЗапустила в него косметичкуИ сколола эмаль на зубу.Но не дрогнула парня фигураНе согнулась от боли такойОн спросил: Что ты делаешь, дура?И обнял её крепкой рукой.Словно искра меж них пробежалаПробивая одежду насквозьПрошептал он: Да это Снежана!Вот как встретиться нам довелось.И он девушку вывел из дракиИ к себе в кабинет на допросНе на ждущем вблизи автозакеНа такси забесплатно довёз.В платье с белым причудливым бантомНа беседе пошедшей всерьёзВот сидит она пред лейтенантомНе скрывая нахлынувших слёз.Он инструкцию с нею нарушилОн не стал составлять протоколОн излив свою чистую душуПуть к остывшему сердцу нашёл.Как сражается он на КавказеЗащищая единство страныА в Москве всевозможные мразиНоровят всё напасть со спины.Там амиры шахиды чеченцыМы стоим посреди двух огнейЗдесь кощунницы и извращенцыНеизвестно ещё кто страшней.Уплывают в Америку деткиЧтобы лютые муки принятьЗамороженные яйцеклеткиЗаменяют нам Родину-Мать.Жизнь есть бой беспощадно-свирепыйИ порой она тоньше чем нитьПотому что агенты ГосдепаВсю Россию хотят расчленить.В промежутках же между боямиЧтоб забыть про творящийся адПодвизается служкою в храмеВозжигателем свеч и лампад.Он поэтому служит в полицииКогда мир погрузился в развратЧто на страже российской традицииПолицейские только стоят.Этих слов его строгая силаРастопила её словно воскСловно острой стрелою пронзилаИ на место поставила мозг.Поняла как смешно и нелепоПропадать среди чуждых харизмИ стянули духовные скрепыКак струбцины разбитую жизнь.Проявилась Господняя милостьОпочила на ней благодатьПросветлилась она распрямиласьКак в романе М. Горького «Мать».И в квартире что дал им СобянинЗа эмали утраченный сколСобирались гулять россиянеЗа ломящийся свадебный стол.Непростые случаются вещиНа далёком и трудном путиТакова уж судьба русских женщинНаше знамя сквозь годы нести.И в Госдуме среди депутатовЯ встречал таких женщин не разВ общежитии жиркомбинатаНа строительстве «Триумф-палас».Не задумываясь о карьереЛишь бы только был счастлив народСеминар ведёт на СелигереИ огонь олимпийский несёт.У французов святая есть ЖаннаУ пиндосов Мэрилин их МонроА у нас — россиянка СнежанаДо чего ж нам с тобой повезло!
Александр Етоев
Мама
Родилась я в тюрьме. Ничего из тех лет не помню. Песенка только в ушах застряла, вот эта:
Лёнька-Шпонька-говночистедет на тележке,а из жопы у негосыплются орешки!
Может, песенку я сама придумала или услышала где-то позже, хотя мне почему-то кажется, что мама её мне пела, когда меня на руках качала.
В тюрьму мама попала так.
Уехала из деревни в Гомель (захотела городской жизни), устроилась в продмаг продавщицей, проработала с пару месяцев, а там ревизия, вскрывается недостача, и директор, чтобы прикрыть своих, сваливает вину на маму. ОБХСС всё равно, кому под статью идти, а то, что мама ходила с брюхом, — так это им тем более всё равно, перед законом что брюхатая, что горбатая, главное — виновного отыскать. Вот его, виновного, и нашли, даже не одного, а двух — я у неё в брюхе сидела.
Год шёл пятьдесят восьмой, мама молодая была. Думала: ну тюрьма! Чай, в тюрьме не крокодилы, не звери! Живы будем — не помрём, думала. И по животу себя гладила — это чтобы я не боялась. Говорила: перемелется, перетрётся, жизнь, она, как ель на болоте, то на «е», то на «ё» бывает.
Маму что в ту пору спасало — её любовь спасала и вера. Нет, не в Бога, в Бога мама не верила (хотя, может быть, и верила, но немного). Она верила в любимого человека и в тюрьму пошла с лёгким сердцем.
Познакомились они в парке. Был апрель, а погода стояла летняя. Мама шла по аллее, навстречу лётчик — на нём погоны золотые, как в песне, ботиночки начищенные блестят. И сам черноглазый, видный — как в такого не влюбиться? Она и влюбилась.
Константин был парень не промах. Видит, девушка красивая, без подруг. Подошёл, козырнул по-военному. «Можно взять вас под руку?» — говорит. Другая б шуганула нахала: что там у него на уме? Мама — нет, она была девка смелая. В войну, когда немцы в деревню к ним наезжали, она шишки в них бросала из-за куста. Вот и тут, на аллее в парке, мама засмеялась в ответ: «Ещё влюбитесь» — и смотрит ему в глаза. Лётчик вроде бы смутился от этих слов, посмотрел на маму и отвечает: «Мне влюбляться сейчас нельзя». Тогда мама продолжает смеяться и сама берёт его под руку: «А влюбитесь». Такая была бедовая.