Чтение онлайн

Подумать было о чем, но мысли шли не те, какие сейчас нужны, и Лопухин выгнал их вон. Государь, возможно, спросит мнение статского советника о дальневосточных делах, однако статский советник послан сюда отнюдь не ради изучения страны, готовой конкурировать с Россией за влияние в этой части света. Цесаревич Михаил Константинович должен вернуться в Россию живым, невредимым и не оставившим по себе скандальной памяти. Точка.

В пять часов пополудни в покоях цесаревича засуетились. Слышалось: «Ты чего это мне суешь, Сом Налимыч? Андрея Первозванного? Сам неси, тирьям-пам-пам. Сам его и микадо вручишь. Ха-ха. Ну шучу, шучу…» Барон Корф бегал туда-сюда красный и потный от волнения. Наконец уехали в сопровождении конных гвардейцев.

Иманиши не показывался – по всей видимости, лично контролировал полицейскую охрану. А Лопухин потратил немало времени, напрасно пытаясь понять: в самом ли деле среди уличных прохожих мелькнуло знакомое лицо или все-таки померещилось?

Вероятно, померещилось. Что Кусиме здесь делать?

Поздно вечером, когда граф в большом волнении ходил по своей комнате взад-вперед, прибыл Еропка с чемоданами и несгораемым шкапом. Слуга был полон возмущения и презрения к японским обыкновениям.

– Дикий народ, барин! Не поверите – полдороги на людях проехал, будто я царь-фараон какой. Впряглись в тележку трое косоглазых, да как припустят! Взопрели, жара стоит страшная, дышать нечем – а бегут. Где ж это видано на людях ездить? Добрался до какой-то деревни. «Стой, – кричу, – басурмане!» Расплатился и нормальную повозку нанял, какую лошадь тянет. А лошади японские никудышные, барин, жила в них не та…

– Поэтому ты так долго? – спросил граф.

Еропка тотчас насупился.

– Поэтому, не поэтому… Ну всего-то на полчаса остановился, в трактир японский зашел. Это вы, барин, из железа, а я питаться должен, скучно мне без еды… Ну, я вам доложу, там и еда! Сарачинская каша клейкая, да к ней ракушки и всякие морские гады, глядеть на них тошно, не то что в рот взять, да кусок рыбы сырой, да слива в уксусе, да чай басурманский в во-от такусенькой чашечке и без сахара совсем… Спросил я гречневую кашу с маслом – ихний половой по-нашенски ни гугу. Чего ты, говорю, кланяешься да улыбаешься, сыроядец, ты мне кашу неси! Не, не несет… Бестолковый народ. Я так смекаю, он оттого и мелкий, что не еда у них, а одно сплошное над естеством надругательство…

Лопухин невольно улыбнулся.

– Рис – хлеб этой земли.

– Скажете, барин! Разве ж это хлеб? Курям разве что на корм и им же на смех…

– Палочками ел?

Слуга обиделся.

– Палочками! Одичал я, что ли? У меня ложка при себе, во! – Еропка продемонстрировал предмет столового обихода, по всей видимости позаимствованный на камбузе «Победослава».

– И монеты у них с дыркой, – привел он последний уничтожающий аргумент.

В час пополуночи вернулся Корф, чуточку навеселе и в одиночестве. Посланник выглядел озабоченным.

– Как я и предполагал, цесаревич был приглашен микадо на ужин в узком кругу. Само собой разумеется, приглашение он принял. Иначе нельзя.

– А вы?

Корф насупился. Развел руками:

– Я не был приглашен…

– Хорошенькое дело!

– Да не беспокойтесь же! Нет повода. Цесаревич будет доставлен сюда живым и невредимым. Но…

– Мертвецким?

Корф вздохнул.

– Боюсь, что слегка уставшим…

– Понятно. Советую прямо сейчас послать за врачом. Может понадобиться промывание желудка.

Найдя мысль здравой, барон пошел распорядиться. Лопухин же решил, что если он имеет право на толику сна в эту ночь, то использовать это право надо немедленно. Сел в кресло и уснул, положив себе проснуться ровно через час.

Без пяти минут три появился Иманиши.

– Мне нет прощения, – заявил он торжественно.

– Что случилось?

– Я не сумел убедить его императорское высочество отказаться от ночной прогулки по Токио. Он обругал меня и ушел. Не следует беспокоиться, его особу охраняют.

– Рассказывайте толком!

– Хай. Выехав из императорского дворца, цесаревич внезапно потребовал остановить экипаж и вышел. Сказал, что хочет прогуляться пешком, а гвардейцам приказал… прошу прощения… вот подлинные его слова: «Катитесь вы к чертовой матери, макаки!»

Самый внимательный физиономист не сумел бы заметить на лице японца признаков гнева и возмущения от нанесенной обиды. Лишь голос, чересчур сухой и официальный, намекал на то, что Иманиши оскорблен всерьез.

– Я тщетно пытался отговорить его императорское высочество от его намерения. Когда это не удалось, я приказал лучшим своим агентам следовать за цесаревичем, не привлекая к себе внимания. В данных обстоятельствах я не смог сделать большего. Мне нет прощения.

– Если с ним случится скверное, тогда нам действительно не будет прощения. Где он?

– Очень скоро мы получим самые точные сведения.

Граф закурил папиросу. Раздраженно швырнул в пепельницу горелую спичку.

– Ладно, будем ждать… Ну а как прошла встреча цесаревича с божественным микадо? Надеюсь, ничего такого?..

– Его императорское высочество обладает подлинно самурайским духом, – дипломатично сказал Иманиши.

«Пьет много саке и ведет себя чванливо», – мысленно перевел Лопухин.

Ладно. Могло быть хуже. В конце концов, в том, что касается большой политики, мнение микадо о будущем российском императоре не имеет решающего значения. Микадо по-прежнему лишь царствует, а правят страной другие. Еще недавно – сиогун и бакуфу, теперь – министры из влиятельных кланов, уже не столько феодальных, сколько промышленно-финансовых. Навряд ли цесаревич сумеет раскрыть себя для них с неожиданной стороны – не приходится сомневаться в том, что у них давно имеются исчерпывающие сведения о способностях и привычках наследника российского престола…

Иначе и быть не может. Японцы – люди обстоятельные и непростого ума. Только по этой причине их страна не стала ничьей колонией и уже не станет.

Но Япония еще слаба. Ссориться с Россией ей совершенно ни к чему. А коли так, можно надеяться на то, что любые, даже самые дикие выходки цесаревича японские власти постараются затушевать и по возможности скрыть от газетчиков. Уж что-что, а не замечать бестактности гостя у японцев получается лучше всего!

Иманиши вышел, извинившись, и скоро вернулся.

– Получено донесение от агента внешнего наблюдения. Цесаревич в зеленом квартале. Не следует беспокоиться.

– В каком еще квартале?

– В Ёсивара.

Ёсивара? Веселый квартал жриц продажной любви? Этого еще не хватало!

Наверное, Лопухин изменился в лице, поскольку Иманиши поспешил прибавить:

– Никакой опасности нет. Лучше в Ёсивара, чем в другом месте.

– Почему?.. Ну что вы мнетесь? Говорите прямо и ясно!

– В Токио обитатели зеленого квартала освобождены от налогов в обмен на сотрудничество с полицией, – сознался Иманиши. – Это выгодно всем: и нам, и им. Честный договор. Он исполнялся неукоснительно триста пятьдесят лет. В эту минуту у цесаревича две тысячи добровольных стражей, о существовании которых он даже не подозревает. Клянусь, в Ёсивара даже ниндзя не сумел бы подобраться к цесаревичу незамеченным.