Чтение онлайн

Быстро проев золотые рубли, положенные в карманы заботливой Катишь, похищенный разбойниками и возвращённые чудесным вмешательством знакомой тигрицы, Трубецкой обратился к рекомендательным письмам, но не получил по ним ничего, кроме вежливых отказов. Однажды он зашёл в лавку в Сен-Дени в двух кварталах о арендуемой им теснейшей мансарды и заложил еврею антиквару золотой дамасской стали кинжал, удачно обретенный в недрах Сибири вместе с двуствольным седельным пистолетом ни разу, кроме истории с волками, не выручившим его в тайге. Перемигнувшись с молоденькой евреечкой, племянницей антиквара, помогавшей за прилавком и вне его дяде, Трубецкой затащил её в тот же вечер к себе в мансарду. Две бутылки шампанского содействовали обычному итогу, и Трубецкой, позевав из окна на баррикады Июльской революции, уже собирался выставить за дверь жертву короткой связи. Когда у него с ней состоялся весьма занятный для его будущей судьбы разговор, о котором стоит рассказать немного подробнее.

* * *

Трубецкой стоял у закрытого окна и холодно смотрел в щель жалюзи, как одного из гаврошей баррикады, двенадцатилетнего мальчишку, аренного в живот, завернув трёхцветное знамя революции понесли за угол здания, когда очаровательная племянница антиквара спрыгнула с постели, подбежала, ступая по паркету влажными стопами, обхватила его за талию, прижалась к сильному плечу, скользнула маленькими ласковыми ручками по белоснежной сорочке. Прядь чёрных густых волос упала на грудь Трубецкому, блюдца глаза горели бездонным и страстным огнём.

– ты думаешь, что я еврейка?... да, ты прав, - быстро заговорила она. – Я еврейка, но не чистая. Мой отец был цыган, я – итог соединения двух огненных восточных темпераментов. Евреям нельзя любить цыган, моя мать нарушила закон, её изгнали из общины. Скоро после этого она умерла от злой болезни в веселом доме. Отца моего зарезали свои при дележе наворованной добычи. Я выросла у дяди. Мать научила меня гадать. Я скажу тебе твою судьбу?

– Я не хочу знать судьбы, - ответил Трубецкой, прижавшись щекой к тылу мягкой девичьей кисти. – Пусть судьба моя будет столь же темна, как локон твоих волос. Радужка твоих глаз, судьба твоего народа.

Роялистская конница возобновила атаку на баррикаду. Золотые кирасы кадетов Сен-Сира сверкали в полдневном солнце, на красных рукавах их мундиров не виднелась кровь. Сорок храбрых мальчиков с криком « Да здравствует король!», размахивая палашами кинулись на баррикаду революционеров, откуда им ответил вопль « Свобода или смерть!». Баррикаду заволокло ружейным дымом. Восемь пареньков в кадетов упали на сухую брусчатку.

– Дай руку. Нет, не ту. Левую. Вот, видишь, эта линия жизни. Она у тебя длинная. Уходит на запястье. Но много маленьких линий сечёт ей, и одна, большая, почти равная ей, касается её. Это трудности жизни, несчастья, страдания и серьёзная болезнь. Нелегка будет твоя жизнь, и не один раз заглянешь ты в слепые зрачки смерти, но поздно и неуспокоительно заберёт она тебя. Вот линия ума и таланта. Она раздваивается, расстраивается и четверится. Много талантов у тебя, но - видишь вертикальную линию. Злой гений пересекает все таланты твои. Редким знаком – перевёрнутой пятиконечной звездой заканчивается линия талантов твоих. Это знак не добра. Помимо воли твоей таланты твои злы. Служат они скорее чёрту, чем Богу.

Трубецкой высвободил руку:

– Слушай. перестань болтать глупости. Уже много времени. Убирайся.

Низу на мостовой первогодки Сен-Сирской военной школы перестраивали конницу. Они, не слезая с лошадей, выставили вперёд ружья и сделали очередной залп по баррикаде. Лошади вздрогнули от залпа, навострили уши и чуть подбросили ездоков.

– Подожди. Вот линия любви. Она троитца. Трёх женщин в своей жизни страстно будешь любить ты. Меня среди них нет. Две твои возлюбленные остались в прежней жизни, одна будет впереди. Имя её ещё скрыто. Тебе не повезёт в любви. К первой возлюбленной ты охладел, и она возненавидела тебя. Вторая любила и любит тебя горячо, но не благодарен ты к ней. И третья будет любить тебя, преследовать вниманием и любовью, но любя её, ты испугаешься чувства к ней, потому что настоящая любовь страшна, не каждый, даже сильный и смелый , может выдержать настоящую любовь, ибо требует она всего человека. Ты побежишь к другой, и другая полюбит тебя, но не принесёт её любовь не взаимности, ни счастья. Мужество несчастья, хотя ты скорее соглядатай чем борец, привлекут к тебе много женщин. Женская любовь сострадательна. Старость твою скрасит последнее робкое чувство, друг раздели его с тобой. Но уйдёт и последняя привязанность твоя. Сам ты скончаешься в одиночестве.

– Хорошо. Я вижу, ты больше цыганка, чем еврейка. Прощай. Мне пора.

– Подожди. Не сказала я главное. В Росси есть поэт…

… Нас было много на челне,

Иные парус напрягали,

Другие дружно упирали

В глубь мощны вёслы. В тишине

На руль склонясь, наш кормщик умный

В молчанье правил грузный челн,

А я - беспечный веры полн –

Пловцам я пел…- вдруг , перейдя с французского на русский , зачитала еврейка.

– Замолчи! – закричал Трубецкой, повернувшись к ней.

В его голове моментально пронеслись сходки под зелёной лампой, арзамасцы, Союз Благоденствия, Рылеев, Пестель, муравьёв, водка с квашеной капустой, юнец Пушкин читает у фортепиано восторженные пустые стихи Бахусу, Венере, Свободе. Миф, тлен. Вечное возвращение. Его уже не проймёшь. Он разорвал порочный круг. Он вышел из игры. Тигрица знала истину. Жить для себя и никуда не лезть. Солдат Моршаков в Сибири ждёт с Катишь восстания в Петербурге. Оболенский, Якубович волокут телегу с рудой.

– Глупый, пустой русский поэт, великовозрастный мальчишка. Его забудут прежде его смерти. Ненавижу его в твоих устах! Где ты набралась его никчёмный виршей?!

Оставив Трубецкого, еврейка двигалась по комнате, не отводя от него чёрных глаз:

– … Вдруг лоно волн

Измял с налету шумный

Погиб и кормщик и пловец!-

Лишь я таинственный певец…

– Ты убьёшь певца, которого так полюбили русские, и проклятье русских ляжет в веках на имя убийцы.

– Заткнись, семитская шлюха. Заткнись сейчас же!- закричал Трубецкой. Схватив со стула батистовое платье еврейки, Трубецкой швырнул его ей в лицо. Платье скользнуло по чёрной атласной сорочке гадалки, а она змеёй проскользнула к Трубецкому, схватила его за обе руки, развернула ладонями к себе.

– Ты был солдат и убивал людей на войне.

– Я защищал родину.

– сердце твоё ожесточилось в боях за родину. Ты захотел для своей страны тех богатств, что увидел, когда русская армия вошла в Париж.

– Ты защищаешь французов, хотя сама им чужая. У тебя нет родины!

– У меня есть истина.

– Пожелав богатства родине, ты затеял заговор, возбуждал умы, для исполнения задуманного прикидывался монахом.

– Ты всё знаешь?!

– Ты предал товарищей.

– Их было немного. Муравьёв бежал. Связь с южанами отсутствовала. Выступление было обречено.

– Ты возбуждал умы, а в последнюю минуту бросил товарищей. Ты – провокатор. Ты бросил родину, товарищей, двух женщин и дочь. Что любили тебя.

– Ты – грязная шлюха! Человечество состоит из пороков.

– У тебя на линиях уа перевёрнутые звезды дьявола. На обеих ладонях.

С ужасом Трубецкой смотрел на линии своих рук, не веря, что способны они сказать столь многое.

– оставь детские сказки. Я – не дьявол, я – нормальный человек. не знаю, кто тебя подучил, но я больше ни во что ни влажу. Суть мира неизменна, меняются лишь вывески. Пусть глупцы ищут смерть на баррикадах.

– Смотри! – горящими безумными глазами еврейка указала на баррикаду и улицу перед ней, где кипел бой. – Видишь того мальчика?

Пуля инсургента сразила в то время белую холёную лошадь под восемнадцатилетним кирасиром. Пуля попала лошади в сонную артерию, и кровь, ударив фонтаном. Омыла растерянное безусое лицо с накладными взрослыми баками и напомаженными чёрными, как смоль, кудрями, выбившимися из-под кивера с разноцветным высоким плюмажем. Кровь залила синий мундир, золотую окантовку петлиц, алые отвороты рукавов.