Чтение онлайн

— Да, — пробурчал Ким, — так в чем игра?

— А игра в том, что сейчас восемь утра, и радары обнаружили одиночный самолет. Ровно через пятнадцать минут он сбросит бомбу, но воздушная тревога не объявлена. Для жителей Хиросимы. Но не для вас. Вам я объявляю воздушную тревогу и взорву «Малыша» через пятнадцать минут. У вас есть это время, чтобы убраться из зоны максимального поражения. Ну же! Бегом — и на самокаты!

— А вы?

— А я реконструктор и должен остаться в эпицентре. Бегите же! И передайте Эрни, что я сделал это ради него!

И мы побежали. Пять минут, чтобы добраться до самокатов. Дальше на максимальной скорости по дороге. За пригорок и улечься лицом в землю — так подсказала Система. Ощутив толчок, я приподнял голову, чтоб увидеть взрыв. Зря. Впрочем, Иша голову не поднимала, но ей тоже досталось. Самокаты почему-то поломались, все сразу, но за нами прилетели спасатели. Первый раз в жизни увидел спасателей, а ведь мне уже… сколько?

«Четыре тысячи семьсот сорок девять лет» — подсказала Система.

Через неделю Эрни приехал попрощаться.

— Папа умер, и мне предложили стать Взрослым, — сказал он просто.

— И ты согласился? — пошутил Ким.

Мы невесело рассмеялись. А кто бы не согласился?

— И с Системой ты как Взрослый теперь общаешься?

— Нет, конечно. Для этого нужно сдать экзамены и тесты, уйму сколько. А для этого учиться нужно еще лет двадцать. Так что, какой я Взрослый, мне метаболизм разблокировали вчера только.

— Вот почему все ему, этому Эрни? — тихо возмущалась Иша в сторонке. — И то, что с игрой сжульничал, все уже забыли, и вот Взрослым теперь стал! Чтоб он сдох! Хотя, что проку, что он сдохнет, — у него своих детей нет пока, все без толку.

— Не слышал я раньше, чтоб ты так говорила, — потупился я.

— Раньше — это сколько? Пятьсот лет? Тысячу? Мы ведем так себя, потому что нас так выучили. Натренировали. Мы же Дети, нам нельзя рассуждать по-взрослому. И не надоело тебе все это? Чем мы занимаемся? И как с нами обращаются? И то, что мы выглядим как десятилетние дети?

— Мы и есть Дети, — сказал я. — А десятилетние или тысячелетние — неважно.

— Мне — важно! Во время Постсингулярности я была бы уже старухой. А еще раньше — не знаю, остались бы от меня даже кости. А вот теперь я навечно ребенок!

— Не навечно.

— Да? Ты вот, например, хочешь, чтобы твоя мама умерла?

— Нет, конечно.

— И я тоже не хочу. Никто не хочет. И значит, мы навечно Дети.

— Но ведь можно стать Взрослым и по-другому?

— По какому по-другому? Ты хоть раз об этом слышал?

Как всегда, когда меня что-то интересовало, я спросил Систему. Но ответов не было.

Система же может восстановить любого Ребенка. А Взрослых, получается, восстановить нельзя?

«Можно восстановить любого человека».

Почему тогда не восстановили папу Эрни?

«Информация для Взрослых».

Он ведь хотел умереть? Почему?

«Информация для Взрослых».

Сколько времени нужно ждать Ребенку, чтобы стать Взрослым? Без того, чтобы его мама или папа умерли? Дети играют, но и Взрослые тоже играют. В реконструкцию, в лингвогенез, как мама. Какая разница? Какой во всем этом смысл?

«Информация для Взрослых»

А если я спрошу у мамы? Она мне ответит?

«Нет».

Можем мы с мамой выключать Систему, чтобы поговорить?

«Информация для Взрослых».

Я хотел рассказать обо всем Киму, но ему было не до того. Он стоял в окружении других Детей и азартно о чем-то рассказывал, подпрыгивая и махая руками. Похоже, он то ли выдумал, то ли узнал от Системы новую игру.

— Разбиваемся на две команды, нужны поле, двое ворот вот таких здоровых с сеткой и мяч. Мяч пинают ногами и пытаются попасть в ворота. Это одна команда, а другая не дает. И наоборот. А когда мяч попадет в ворота, значит, плюс одно очко команде. Классная же игра, гораздо лучше прыжков на бетон, да, Биф?

Ніе Rhodiis, hie salta [1] .

В тот день я проснулся поздно. Зачитался накануне вечером «Вариантом „Прим“», как давно уже не случалось со мной. И всю ночь то принимал судьбоносные для страны и мира решения, обремененный непостижимым грузом ответственности и маршальскими звездами на погонах, а то заходил в хвост и валил, пользуясь преимуществом на вертикальном маневре, американские «Сейбры» в раскаленном арабском небе.

В реальном мире за окнами девятиэтажки тоже плавился зной. Идти никуда не хотелось, разве что сгонять, поближе к обеду, в ларек, где недавно открылась продажа в розлив свежего пива. Но отпуск стремительно катился к экватору, а затеянный с полгода назад ремонт неумолимо требовал своей доли сил и внимания. Поэтому я на скорую руку зажарил яичницу, выпил чаю и, устояв перед соблазном «всего лишь на минутку» включить компьютер, отправился заниматься делами. Путь мой лежал к городской окраине, где на территории бывшего завода имени Куйбышева одна фирмочка арендовала пару складских помещений, открыв, согласно слухам, торговлю стройматериалами по небывало гуманным ценам.

На улице стояла невероятная духота. Выплыв, распаренный, из тесного салона маршрутки, я всеми фибрами души алкал хоть немного прохлады. Как это порой случается, небо вняло моим пожеланиям с чрезмерным усердием. Откуда ни возьмись налетел шквальный ветер, пригнавший себе в сообщницы огромную косматую тучу. В недрах ее заворчало, грохнуло, и на землю обрушился ливень. Красная футболка моя, бывшая влажной от пота, мгновенно промокла до нитки. Спасаясь, я заскочил под навес заброшенной автобусной остановки, где и переждал разбушевавшуюся внезапно стихию. К счастью, все длилось недолго. Дождевые капли еще с мягким шелестом срывались с деревьев, а я уже зашагал по дорожке вдоль кирпичной ограды упраздненного предприятия.

Когда из-за угла заросшего бурьяном забора выскочил краснозвездный грохочущий паровоз, удивиться я не успел. Что есть прыти рванулся в сторону, а он, черный, блестящий, мокрый, обдал меня клубами пара и покатил, уверенно набирая ход, дальше. Машинист, загорелый, с испачканными сажей светлыми волосами, крикнул на прощание что-то витиевато-нецензурное, но за грохотом слов было не разобрать. Я остался стоять у самого края насыпи, по которой бежали удивительно новенькие, блестящие рельсы. Будто не врастали они, забытые, в землю, не ржавели, заброшенные, все эти годы. Будто не прорастали между гнилых рассохшихся шпал наглые толстые стебли лебеды и репейника.