Чтение онлайн

Видно было по всему, что командарм Шестой сторонником Троцкого не стал. И командарм чувствовал, что он ходит по лезвию клинка.

Это было очередное предупреждение из Москвы. В сейфе уже лежала телефонограмма за подписью Главкомверха. В случае провала операции был даже указан вид наказания – расстрел.

А еще в персональном сейфе командарма должна была лежать записка от бывшего слушателя Академии Генерального штаба, которую два месяца назад передал ему капитан Самойло.

Опасную записку бывшего слушателя Академии Генштаба Александр Александрович сжег сразу же по прочтении. Как человек предельно осторожный, он знал, что такого рода записка в определенных обстоятельствах – это улика, которая тянула на смертную казнь. Командующий Белой гвардией Северного края предлагал сдать Шестую Красную армию войскам Антанты в обмен на безбедную жизнь в любом «несоветском» государстве.

Годы спустя, когда генерал Самойло вспоминал бои на железнодорожном направлении, как он колебался, читая эту опасную записку! Было желание огласить ее всем членам реввоенсовета – персонально: Кузьмину, Орехову, Ветошкину. Но… осторожность взяла верх. Опасную записку огласить не рискнул. Не предательство – чья-то человеческая слабость поставила бы его под удар…

Потом у одного из ближайших соратников Александра Александровича выбивали признание: общался ли в годы Гражданской войны генерал Самойло с генералом Миллером?

На допросе товарищ ответил:

«Нет, не общался».

Генерал Миллер, выкраденный в Париже и спешно отправленный в Москву, на вопрос следователя отделался общими словами:

«Мы были по разные стороны баррикад».

Противники, воспитанные одним кодексом чести, друг друга, как правило, не топили. В старой русской армии, как свидетельствовали ветераны, вышедшие из огня Гражданской войны, были редки случаи предательства сослуживца, который в любых обстоятельствах ничем себя не запятнал, не нарушил кодекс офицерской чести.

Среди русских генералов корпоративный дух был довольно высок. Служба в Красной армии рассматривалась, как служба Отечеству.

В те годы войны, как подтверждает известный военный историк профессор В.В. Глушков, когда возникла реальная угроза германского наступления на Петроград, многие офицеры русской армии, оказавшиеся после двух революций не у дел, вновь стали на защиту Отечества. К осени 1918 года на службе в Красной армии насчитывалось несколько тысяч бывших офицеров, в том числе 775 генералов, 980 полковников, 746 подполковников и более десяти тысяч младших чинов.

В Шестой Красной армии служил один генерал – Александр Александрович Самойло. По свидетельству М.С. Кедрова, это был «один из немногих генералов, которые явились красотой и гордостью Красной Армии».

Генерал-майор Самойло для красных командиров подавал пример корпоративного духа. Своей безукоризненной честностью и порядочностью, смелостью и отвагой – своим авторитетом он затмил всех политкомиссаров, присланных в Шестую Красную армию по распоряжению Троцкого.

Операция «Капкан» началась при тридцатисемиградусном морозе.

Бодрило то, что установилась тихая безветренная погода. Таежный городок тонул в белесой дымке. Избы, превращенные в опорные пункты, мирно покоились под толщей сыпучего снега.

В избах не спали: кое-где пробивались огоньки. Дежурные расчеты, чтоб показать, что бодрствуют, пускали ракеты, и тогда на снегу оживали придавленные снегом сосны, появлялись тени. Они кружились, удлинялись. Гасла ракета – и тени исчезали, сумерки сгущались.

На снегу вроде – ни души. В белых маскхалатах замерли цепи красноармейцев.

И вот с опушки леса – вспышка, одна, вторая, третья…и – грохот.

После короткой, но мощной артподготовки по разведданным целям батальоны Шестой Красной армии 25 января 1919 года задолго до рассвета перешли в наступление.

Несколько дней назад вьюга успокоилась, мороз усилился. В минуты относительного затишья было слышно, как стреляют на морозе сосны и на реке, по которой непрерывно мела сухая поземка, постреливал лед.

Сейчас – все тонуло в грохоте. Сугробы ожили, задвигались, подали голос:

– Ура-а!

Это поднялись лыжники в белых маскхалатах. По высоким сугробам, над колючей проволокой они не бежали – они летели. А из заснеженных изб на мороз выбегали, спотыкаясь от испуга, полураздетые солдаты, открывали беспорядочную стрельбу из автоматических винтовок. Как сурки в нору, убегали обратно в избы, заранее поднимая руки.

Сохранились воспоминания орденоносца Степана Рындина, красноармейца 156-го стрелкового полка.

Он приводит один из эпизодов взятия Шенкурска в январе 1919 года.

…Из каменного приземистого домика, что стоял у самой пристани, засыпанной снегом, из-под фундамента вдруг застрочил пулемет «Люис». Но по наступающим бил он недолго. Бойцы первой роты, в их числе мы с Василием Синюковым, сбросили с валенок лыжи, ворвались в траншею, расчищенную от снега, по ходу сообщения проникли в дот. Это был подвал, приспособленный для стрельбы из амбразуры. В приоткрытую дверь я бросил гранату.

Пулемет замолк, но не надолго. Как только снаружи раздались торжествующие голоса, пулемет заговорил снова. Тогда гранату бросил Синюков. И сразу же после взрыва мы бросились на пулеметчика.

– Пан русский, сдаюсь! – послышался крик.

По акценту – поляк. Сколько их тут – неизвестно. Темно и дым – не продохнуть. Больше гранат у нас не было. Нам выдали только по одной. На первый случай. И в первые минуты боя этот первый случай настал. Теперь у нас были только винтовки. В магазине – пять патронов. Командир роты товарищ Пекарский нас предупредил:

– Патронов – мало. А интервентов – много. Попусту жечь – запрещаю.

Слова ротного мы хорошо запомнили и патроны попусту не жгли. В этом полуподвале работали прикладами и штыками.

В кромешной тьме кричу:

– Кто тут сдается?

На крик отзывается все тот же голос с польским акцентом:

– То я, пан русский вояк.

Солдат стоял впереди. Можно было его пырнуть штыком и побежать дальше. Пожалел. Ведь он не сопротивлялся. Хотя перед этим «люисом» двух наших прекрасных товарищей лишил жизни.