Чтение онлайн

– Ну, как нравятся тебе здешние войска?
– спросил он его.

Стр. 116

– Превосходны,- отвечал Офросимов.- Тут уж не видать клавикордничанья.

.- Как? Что ты хочешь сказать?

– Здесь не прыгают клавиши одна за другою, а все движется стройно, цельно, как будто каждый солдат сплочен с другими.

Великому князю очень понравилась такая оценка, и смеялся он применению Офросимова. [29, с. 221.]

В 18-м или 19-м году, в числе многих революций в Европе, совершилась революция и в мужском туалете. Были отменены короткие штаны при башмаках с пряжками, отменены и узкие в обтяжку панталоны с сапогами сверх панталонов; введены в употребление и законно утверждены либеральные широкие панталоны с гульфиком впереди, сверх сапог или при башмаках на балах. Эта благодетельная реформа в то время еще не доходила до Москвы. Приезжий N. N. первый явился в Москву в таких невыразимых, на бал М. И. Корсаковой. Офросимов, заметя его, подбежал к нему и сказал: "Что ты за штуку тут выкидываешь? Ведь тебя приглашали на бал танцевать, а не на мачту лазить; а ты вздумал нарядиться матросом". [29, с. 221.]

Памятный Москве оригинал Василий Петрович Титов ехал в Хамовнические казармы к князю Хованскому, начальствующему над войсками, расположенными в Москве. Ехал туда же и в то же время князь Долгоруков, не помню, как звали его. Он несколько раз обгонял карету Титова. Наконец сей последний, высунувшись в окно, кричит ему: "Куда спешишь? Все там будем". Когда доехали до подъезда казарм, князя Долгорукова вытащили мертвого из кареты. [29, с. 470.]

Племянник гр. Литты, кн. Владимир Голицын, спросил его: "А знаете ли вы, какая разница между вами и Бегровым? Вы граф Литта, а он литограф". [29, с. 261.]

Вследствие какой-то проказы за границею, тот же Голицын получил приказание немедленно возвратиться в Россию, на жительство в деревне своей безвыездно.

Стр. 117

Возвратившись в отечество, он долгое время колесил его во все направления, переезжая из одного города в другой. Таким образом, приехал он, между прочим, в Астрахань, где приятель его Тимирязев был военным губернатором. Сей последний немало удивился появлению его. "Как попал ты сюда,- спрашивал он,- когда повелено тебе жить в деревне?" - "В том-то и дело,- отвечает Голицын,- что я все ищу, где может быть моя деревня: объездил я почти всю Россию, а все деревни моей нет как нет, куда ни заеду, кого ни спрошу". [29, с. 261.]

Кажется, А. А. Нарышкин рассказывал, что кто-то преследовал его просьбами о зачислении в дворцовую прислугу. "Нет вакансии",- отвечали ему. "Да пока откроется вакансия,- говорит проситель,- определите меня к смотрению хотя за какою-нибудь канарейкою".- "Что же из этого будет?" спросил Нарышкин. "Как что? Все-таки будет при этом чем прокормить себя, жену и детей". [29, с. 169.]

Он же рассказывал, что один камер-лакей, при выходе в отставку, просил за долговременную и честную службу отставить его "не в пример другим" Арапом.

В противоположность американским республикам, во дворце выгоднее быть черным, чем белым. Ради Бога, не ищите здесь ни игры слов, ни косвенной эпиграммы: здесь просто сказано, что жалование, получаемое Арапами, превышает жалование прочей прислуги. [29, с. 169.]

Некто говорил о ком-то: "Он моя правая рука".- "Хороша же, в таком случае, должна быть его левая",- сказал на это едкий граф Аркадий Морков. [29, с. 174.]

Когда Михаил Орлов, посланный в Копенгаген с дипломатическим поручением, возвратился в Россию с орденом Даненброга, кто-то спросил его в Московском Английском клубе: "Что же, ты очень радуешься салфетке своей?" "Да,- отвечал Орлов,- она мне может пригодиться, чтобы утереть нос первому, кто осмелится позабыться передо мною". [29, с. 239.]

Стр. 118

Граф Варфоломей Васильевич (Толстой) был не так оригинален, как жена, но тоже чудак в своем роде. Он имел для приятелей и вообще для слушателей своих несчастную страсть к виолончелю; а впрочем, человек незлой и необидчивый. Имел он привычку просыпаться всегда очень поздно. Так было и 7 ноября 1824 года. Встав с постели гораздо за полдень, подходит он к окну (жил он в Большой Морской), смотрит и вдруг странным голосом зовет к себе камердинера, велит смотреть на улицу и сказать, что он видит на ней. "Граф Милорадович изволит разъезжать на 12-весельном катере",- отвечает слуга. "Как на катере?" - "Так-с, Ваше Сиятельство: в городе страшное наводнение". Тут Толстой перекрестился и сказал: "Ну слава Богу, что так; а то я думал, что на меня дурь нашла". [29, с. 126-127.]

Мы часто виделись там с Иваном Матвеевичем Муравьевым-Апостолом, у которого была прекрасная квартира над самым морем. Я никогда не забуду, как один раз отец мой (В. В. Капнист), сидя у них на балконе и видя молодых людей наших, ходивших взад и вперед по двору, споривших горячо и толковавших о политических делах и о разных предположениях и преобразованиях, в самом жару их разговоров внезапно остановил их вопросом:

– Знаете ли, господа, как далеко простираются ваши политические предположения?

Лунин первый воскликнул:

– Ах, скажите, ради Бога!

– Не далее, как от конюшни до сарая!
– сказал мой отец, и эта неожиданная ирония смутила и сконфузила их совершенно. [41, с. 116.]

Кстати, о (С. Н.) Сандунове. Намедни, повстречавшись на вечеринке у Павла Андреевича Вейделя с старшим братом своим, известным переводчиком шиллеровских "Разбойников" и сенатским обер-секретарем, таким же остряком, как и он сам, они о чем-то заспорили; а как братья ни за что не упустят случая попотчевать друг друга сарказмами, то старший в пылу спора и сказал младшему: "Тут, сударь, и толковать нечего: вашу братью всякий может видеть за рубль!" - "Правда,- отвечал актер,- зато вашей братьи без красненькой и не увидишь". [46, с. 66.]

Стр. 119

Что же касается актрис, то Сила Сандунов говорит, что их жалеть нечего, потому что они имеют свои ресурсы. Селивановский заметил, что жена его также актриса. "Так что ж?
– возразил Сандунов, жена сама по себе, а актриса сама по себе: два амплуа - и муж не в убытке". [46, с. 113.]

Мы, кажется, упоминали уже о Павле Никитиче Каверине, умном, веселом и неистощимом говоруне. Он сам сознавался в словоохотливости своей. Вот что я слышал от него. Однажды заехал он к старику, больному и умирающему Офросимову, мужу известной в московских летописях Настасий Дмитриевны. Желая развлечь больного, да и себя потешить, он целый битый час не умолкал. Наконец простился и вышел. В передней догоняет его слуга и говорит ему: "Барин приказал спросить вас, не угодно ли вам будет взять кого-нибудь к себе в карету, чтоб было вам с кем поговорить?" [31, с. 429.]

"За что многие не любят тебя?" - кто-то спрашивал Ф. И. Киселева. "За что же всем любить меня?
– отвечал он,- ведь я не золотой империал". [29, с. 58.]

Граф Толстой, известный под прозвищем Американца, хотя не всегда правильно, но всегда сильно и метко говорит по-русски. Он мастер играть словами, хотя вовсе не бегает за каламбурами. Однажды заходит он к старой своей тетке: "Как ты. кстати пришел,- говорит она,- подпишись свидетелем на этой бумаге".- "Охотно, тетушка",- отвечает он и пишет: "При сей верной оказии свидетельствую тетушке мое нижайшее J почтение". Гербовый лист стоил несколько сот рублей. [29, с. 58-59.]

За обедом, на котором гостям удобно было петь с Фигаро из оперы Россини: Cito, cito, piano, piano (то i есть сыто, сыто, пьяно, пьяно), Американец Толстой мог быть, разумеется, не из последних запевалыциков. В конце обеда подают какую-то закуску или прикуску. Толстой отказывается. Хозяин настаивает, чтобы он

Стр. 120

попробовал предлагаемое, и говорит: "Возьми, Толстой, ты увидишь, как это хорошо; тотчас отобьет весь хмель".- "Ах Боже мой!
– воскликнул тот, перекрестясь,- да за что же я два часа трудился? Нет, слуга покорный; хочу оставаться при своем". [29, с. 375.]