Чтение онлайн

Как вас много, люди. Голова кружится!

Все равно стоял и смотрел. Он же за этим сюда пришел — смотреть.

Глядел — и узнавал.

Вот Сталин курит трубку. Вот рядом с ним, лицом на столе и спиной вверх, лежит убитый Троцкий. Очки отлетели вбок, на полу валяется ледоруб. Череп раскроен, и льется красная кровь; а на полу растекается синяя лужа, будто бы ранили — небо.

За спинами Сталина и Троцкого — мексиканские пирамиды, иглистые кактусы. Пустыня.

Жаром повеяло с фрески.

Через два шага от трупа Троцкого — Гитлер. Он выбрасывает руку в крике: «Хайль!». Слава, вечная потребность славить. Все равно кого: Бога, человека. Бывает, и зверя.

За плечами Гитлера — танки. Много зеленых лягушек-танков. Они идут. Гусеницы крутятся. Можно вдохнуть пыль и запах машинного масла. Они очень тяжелы, и земля оседает под ними.

Над танками — самолеты. На крыльях иных — черные кресты. На других крыльях — красные звезды. Красная авиация летит! Попробуй победи!

Самолеты таранят друг друга в воздухе. Вот один подбит, и падает, и горит хвост, и в зенит поднимается столб смоляного дыма. Из-за стекла кабины видно лицо летчика. Рот разинут — кричит, а в глазах страха нет. Нет страха.

Эти глаза уже небу принадлежат.

А на земле — парад физкультурников. Их десятки, сотни, тысячи. Идут и идут. Накатывают ряды! Это морские валы. В руках у них широкие, как небо, плакаты: «МИРОВАЯ ПОБЕДА СССР!», «ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ!», «ВПЕРЕД, К ПОБЕДЕ!».

Грамотно написал по-русски Родригес. Какой-нибудь русский парижанин помог.

За спортсменами — башня Эйфеля. Ее призрак. Костлявый. Черный. Ржавый. Каминная чугунная кочерга над Парижем. И горящие звезды ворошит. Крутит угли горящего неба. На земле сгорают тела. А в небе — души.

Налево от башни — тонкая черная труба. Высоко — дыма черная птица. Бараки внизу. Лагерь, где голодные люди живут, чтобы сгореть в огромной печи. Дым валит из трубы. Это люди горят, люди. А может, тряпичные куклы? Вместе с дымом они улетают в широкое небо.

Толстый Черчилль, с сигарой в зубах, скалится весело. Что-то смешное ему рассказали на ухо. Подобострастно гнется мальчик в жабо, лакейски. А может, это официант в ресторане угодливо спрашивает: не желаете ли, мистер Черчилль, русской туруханской селедочки на закуску к обеду?

Хитрый лис Рузвельт тянет длинный нос. Дюжий Муссолини тяжел и грузен, цирковой силач. И верно, он в цирковом полосатом костюме. Рядом с ним юный фашист со свастикой на рукаве держит в руке за шкирку орущую кошку, расстреливая ее из пистолета в упор.

На земле — сотни расстрелянных кошек лежат.

Зверей убивают; а ведь звери — тоже люди.

Женщина, видя эту бойню, кричит, упав на колени. Ее волосы черным флагом бьются на ветру. У ее ног лежит мертвый ребенок, младенец. Или это белый котенок с мордой в крови?

На головы владык полумира и безвестной, кричащей во все горло несчастной матери — из распахнутых самолетных люков бомбы, бомбы летят.

Бомбы. Их много. Они формой напоминают баклажаны. Земля притягивает их, и они падают.

Там, где упали бомбы — земля раскрывается черным испанским веером.

Колючая проволока обвязывает белые зимние поля, обнимает.

За колючками — люди. Их много. Их очень много, не сосчитать. Из-за проволоки они тянут руки на волю. Черные вороны кружат над белым снегом. Они замерзают, люди. Им нечего есть. Они кричат тем, кто на свободе: зачем вы это сделали с нами?!

А те, кто на воле, не слышат.

Они стоят за праздничными столами, берут со столов руками куски сыра, тарталетки, бутерброды с икрой, бокалы с вином и шампанским. Пузырьки играют в бокалах. Люди пьют и едят. Жуют и опять пьют. Заталкивают пальцами тарталетки в хохочущие, многозубые рты. Пьянеют. Песни орут. Им хорошо.

Рабочие в заводском цеху, мрачные, с темными лицами, ловко ловят грубыми, квадратными руками слетающие с ковейера снаряды. Они производят, шлифуют и ловко ловят смерть.

Где ты, смерть? На земле? В небе?

На коне — командир. Галифе, и мундир в орденах, и конь гарцует под ним.

Широкая степь разостлала ковыльный ковер. Конь летит по дымящимся ковылям. В командира стреляют, и падает он с коня, и царапает воздух мертвыми пальцами.

Ленин тихо спит в прозрачном хрустальном гробу в Мавзолее.

Огни горят, подсветка выхватывает из мрака: белую страшную дыню лба, маисовый початок мертвого носа, горошины мертвых закрытых глаз. Тихо! Он спит. Не будите.

А как же он встанет на Страшный Суд, если он — не в земле?!

Маленькая серебряная мышь сидит около хрустального гроба, умывает хилой лапкой хитрую мордочку.

Громоподобный Шевардин на оперной сцене, высоченный, худой и страшный как черт, поет арию Великого Оперного Черта. Не влезай в шкуру черта, актер! Рано умрешь. Ты мало и плохо молился, друг. Что толку в черной икре, если сожгли тебя черные думы?

А партер — весь мир: у ног твоих.

Справа от Шевардина — белый рояль, как белое зимнее, ледяное озеро; за роялем — пианист. Не стреляйте в пианиста! Он играет как умеет.

Толстый китаец в защитном комбинезоне орет в картонный рупор. В толстой руке, как в зверьей лапе — красная книжка. Он орет на ветру слова из красной книжки. Он цитирует Вождя.

Самолет летит над китайцем, и бомбы сыплются из самолета, из железного брюха.

Белый лайнер взрезает океанскую синь. Надвигается айсберг. В салоне танцуют, звучит нежный регтайм. На носу, у бушприта, молоденькая парочка целуется взасос. Никто не чувствует удара. Пробоины не видно. Все веселятся — ведь корабль непотопляемый.

Капитан на палубе тоже орет в рупор, как тот краснолицый китаец. Тщетно! Никто не слышит. Он кричит — можно прочитать по губам: «Я покину тонущий корабль последним!».

Это твое личное дело, капитан, улыбается стриженая девица, выглядывая из-за плеча партнера в гибком па новомодного танца. И трясется, дрожит густая черная челка, когда девица мелко перебирает ногами.

Ах, танцы! Балетные девочки, белые пушистые гусята, вон они тоже танцуют, смеются, встают на пуанты.

Наверное, это русские девочки. Опять русские. Как их много в Европе.