Чтение онлайн

Кашу ели жадно. Едва не давились. Анна чуть не плакала.

Все было «чуть», «едва», «слишком».

Когда наступила ночь, она дала себе волю. Слезы лились на подушку сами, рекой, без всхлипов. Глаза открыты и видят перед собой голую спину Семена. Шрамы на спине: один — от немецкого осколка, другой — от красноармейской пули. Третий, наискось, — от петлюровской сабли. Меченый ты у меня, Семушка, меченый.

Утром проснулись — умываться, дети! «Вот у меня и четверо. Многодетная мать».

Леличку вспомнила покойную. Анна не видела ее мертвую; не видела в гробу. Так и осталось в памяти личико запрокинутое, с двумя зубками, как у зайца, нога привязана к ножке кровати, на висках кудряшки овечьи.

Семен бодро потирал руки. Она не любила этот жест. Нарочитая бодрость, показная.

— Мадам, у вас есть зеркало?

Анна строго глядела в лицо индуски. Черт, забыла, как зовут девчонку.

— Пока нет. Будет.

Индуска опустила глаза, и Анна тоже.

Вскрикнула. Схватила девочку за руку.

Серебряная змея обнимала худое темное запястье.

— Откуда?!

— Мужчина подарил.

— Мужчина?!

Беспомощно оглянулась. Семен щурился, пытался издали разглядеть.

— Человек. У меня есть его адрес. И телефон! Но…

— Что «но»?!

Она трясла девчонку за плечи.

— Уже время прошло. Он мог уехать… съехать… оттуда.

— Это моя вещь!

Индуска глядела испуганно, глазищи огромные. Ресницами взмахнула — будто два воробья вспорхнули.

Семен шагнул вперед.

— Анна, Анна… Нельзя же так! Почему не может быть двух таких браслетов!

Она обернула к мужу упрямое, твердое лицо. Камень, и глаза каменно блестят — самоцветы, стекляшки.

— Не может.

Княгиня Тарковская — в гостях у барона Черкасова: то шумная и праздничная, как ярмарочное забытое гулянье, то вдруг нежная и печальная, и говорит тихо, и курит длинную, тонкого аромата пахитоску. Барон яств накупил, сидит напротив княгини, слушает жадно. Рауль рядом. Ушки на макушке. Княгиня говорит о России.

О той России, которой — больше нет.

Неужели нет? Другая страна. Ту — срубили под корень шашкой. Искололи штыками. Кровью залили. Взошли иные посевы. Вырос урожай — кто соберет?

Дым обвевает седые букольки княгини Маргариты Федоровны. Дым, все дым. Рауль нюхает табачный дым. Он не курит. Пьет очень мало, несмотря на то что родом с виноградного, пьяного Юга.

— Милый мальчик, тут, у них, — поправилась, — у нас в Париже, оказывается, живет такое чудо! Забыли все о ней. Заброшена… завалялась за шкапом, как старый подсвечник!

— Кто? — насторожился барон.

Рауль молчал, ждал.

— Такое дивное дитя! Поэт. Милостью Божией! Анна Царева. Анна Ивановна! Князь Касаткин-Ростовский напечатал ее стихи в недавнем выпуске «Русского журнала». Господа, я прочитала — и очарована была! Давненько не читывала настоящей поэзии! Это жемчуг, брильянт! — Обернулась к Раулю. — Познакомлю вас с нею! Князь Федор дал мне ее адрес. Уговорите ее сделать большой вечер! Найдите, снимите зал!

Рауль сидел весь вишневый.

Победная улыбка княгини обожгла.

— Денег я дам, не волнуйтесь! Мне главное, чтобы вы ее посетили! И, да, и…

Закопошилась в черепаховом ридикюле.

— Вот, возьмите, ей передайте! Князь Федор сказал — она еще двух девочек чужих к себе взяла, жить. Безумка!

Это «безумка» — с восторгом, чуть шепеляво, произнесла.

Рауль дрожащими руками совал в карман стофранковые купюры. Наверно, тысяча тут, а то и больше. А старуха все курит и, кажется, плачет.

Игорь снял смешную, похожую на птичью клетку каморку в фешенебельном многоэтажном доме в Шестнадцатом квартале. Снял на пару с еще одним русским несчастным бродягой — Олегом Кривулей. Чердак в Шестнадцатом квартале, о, это чудеса! Квартал аристократов. В их доме живет мать президента Франции, она занимает три этажа!

Игорь познакомился с Кривулей, когда ужинал на улице. Благотворители разливали суп для бездомных у вокзала Сен-Лазар. Нежный весенний вечер, распускаются тополиные почки. Недавно Пасха православная минула. Длинные столы накрыты дешевой бязью. Старая супница, расписанная по-восточному: китайские девушки грациозно идут по хрупким мосточкам, взмахивают веерами. Павлины распускают хвосты. А роспись обшарпана. Игорь, втягивая слюну, встал в очередь. Какие званые обеды закатывал его отец, Илья Игнатьевич, в Москве! Давно… до Первой мировой.

Он, ребенок, таращился на серебряные штофы, на страшные двузубые вилки для фруктов. Чье-то вино случайно проливалось на камчатную скатерть; о, конфуз! Горничная быстро стелила салфетку. Часы на стене били два, три пополудни. Темнело — зажигали свечи, и пахло медом. Перстни вспыхивали алой кровью, синими звездами на тонких, нежных пальцах дам. Мужчины курили. Пепел в малахитовой пепельнице. По краю пепельницы брели зеленые индийские слоны. Где это все?

Он на улице, в Париже, ждет бесплатного хлебова. Куска хлеба — из милости.

«Господи, помилуй», — против воли вышептали губы.

Посуда гремела. Разливательная ложка ходуном ходила в руках разбитного малого: зачерпывал и наливал, и каждый отходил, дрожа от радости, со своею миской.

Пока очередь тянулась к столу — к нему привалился бочком человечек: то ли молодой, а то ли старый, лицо в тени шляпы, не разобрать. Игорь брезгливо отодвинулся. Человечек придвинулся опять. Игорь тихо выругался по-русски. Человечек обрадованно крикнул ему прямо в лицо:

— Ба! Русский! Здорово, брат!

И — ну лапать его, обнимать.

Игорь засмеялся. Ответно притиснул мужичка к себе.

— Здорово! Откуда?

— Из Нижнего. А ты?

— Из Москвы.

— Давно в Париже?

— Недавно. А впрочем…

— А я — давно! Уже попривык. Лучше Парижа на земле города нет!

Представились друг другу. Как-то враз поняли: вместе надо держаться.

У Кривули за душой, точнее в кармане близ лацкана пиджачишки, лежала бумажка в десять франков. Все состояние. У Игоря денег было немногим больше — сотня с хвостиком. «Снимем жилье на двоих? Дешевле обойдется!»