Чтение онлайн

«А может быть, и впрямь старушке опасаться нечего?» – думали знакомые…

Душный летний день лениво угасал на западе. Длинные тени ложились от всех предметов; все длиннее и длиннее становились они и наконец слились и потонули в надвигавшихся сумерках. На хуторе доили коров, загоняли скот, но прошел еще час, и сумерки сменились ночною тьмою, и все кругом успокоилось. Только через закрытые ставни старухи выползает неяркий бледный свет не то от лампады, не то от свечи. В парусиновом капотике и черном платочке на голове она сидит маленькая, согнувшись на полу у железной шкатулки, и дрожащими костлявыми руками жадно перебирает толстые пачки денег. Бледный, трепещущий свет тоненькой восковой свечи, прилепленной к шкатулке, освещает ее худое, сморщенное лицо с выбившимися из-под платка седыми прядями волос и глазами, то горящими алчным блеском скряги, то вдруг вспыхивающими страхом при всяком незначительном шорохе.

– Без одной двадцать тысяч, – едва слышно шепчет старуха, – теперь, как привезет завтра о. Василий тысячу, надо будет и впрямь в город отвезти, уж очень боязно с ними-то.

И, тихо опустив крышку шкатулки, старуха аккуратно запирает ее на два замка и, прилепив свечку возле образа на столик, начинает молиться…

– Ну что, видели? – словно шелест листьев проносится под окном старухи, в кустах.

– Видели, видели… – шелестит в ответ.

– Ну а теперь что?

– Обождать надо с часок…

Широко раскинувшись на свежем, душистом сене, спит непробудным крепким сном усталый работник среди двора. Снится ему садок вишневый, где «чаривник соловейко щебече свои чудны спивы», яркие девичьи очи так близко, близко от его лица, и жаром пышет молодая грудь… А на завалинке хаты, как убитая, спит работница, и крепок сон молодой, и ничего не видится ей, и ничего не снится. Спит и старик лохматый Полкан. Раскинулся старина – жарко ему в своей шубе теплой, и тоже, видно, что-то грезится старику – повизгивает тихо он и лапами перебирает.

Чу, что это такое?.. Чуткого, хотя и слабого слуха пса коснулся какой-то неясный шум. Пес просыпается и приподнимает голову. Так и есть – кто-то в саду ворочается. С тихим ворчанием встает старик на больные ноги и тихо направляется к саду. Но что это? Знакомый голос кличет его: «Полкан!.. Полканушка!» Узнает по голосу бывшего работника и, радостно взвизгнув, бросается к саду, виляя хвостом. Навстречу к нему выходит знакомый человек, а возле него жмется, поджимая хвост, собака.

Старик приостановился было, но, нюхнув раз, другой воздух, вдруг точно преобразился и, помолодев сразу наполовину, мелким бесом подкатил к «пленительной даме» и самым нахальным образом принялся за ней ухаживать. Что поделаешь – страсть все победила, заглушила собачий долг и совесть, и он, все и вся позабыв на свете, заколесил, сладко повизгивая, возле приятной незнакомки.

Вдруг коварная веревочная петля обвила его шею, и все скрылось перед вечною тьмою; через минуту Полкан был мертв…

– Та ну-бо, Горпиночко, не штовкайся… Чуешь?.. А-я-я?!..

Крик ужаса готов слететь с губ проснувшегося – он сразу приходит в себя, видит три человеческих силуэта около.

– Чого вам?.. Чог…

Но большая сильная рука ложится на его рот, и в то же время он слышит:

– Цыц!.. Молчи!.. Только пикнешь, так тут тебе и смерть, – внятно шепчет какой-то грозный голос.

Обомлел, похолодел от страха работник и весь затрясся от холодного ужаса.

– Вставай, пойдем, – слышит он.

С трудом поднимается он и чувствует, что сильная рука влечет его к хате. «Пропав, пропав я теперь не за цапову душу», – проносится мучительная мысль у него в голове.

Так же будят и обезумевшую от ужаса работницу, и их обоих запирают в кухне.

– Да смотри – кто только высунет нос из хаты, так и отрежем его вместе с головою, – грозно шепчут им…

Долго не спалось Агафье Ивановне, но, наконец, усталость взяла свое – заснула она. И снится ей, что приехал о. Василий, привез 1000 рублей, что занимал, и вот везет она все деньги в город. Ветер поднялся – целая буря. Въехали они в лес. Трещат и шумят кругом деревья, и все сильнее шум раздается. И вдруг… Что это? Шаги?.. Голоса в комнате?..

Страшная, седая и всклокоченная, схватывается старуха с кровати. Она хочет вскрикнуть, но сухие губы бессильно двигаются. «Вот оно, вот! – мечется старуха на кровати. – Что делать?.. Звать на помощь?.. Молиться?.. Кричать?..»

Шаги явственнее в соседней комнате… Шевельнулась дверная ручка… На дверь нажали, затрещала она, крючок соскочил – и темные, большие, чужие фигуры людей проникают в спальню.

– Что нужно вам? Чего вы?.. Уйдите вон, я кричать буду! – захлебывается и давится от страха старуха.

– Молчи, ведьма! – грозно рычит один.

Вспыхивает спичка… Загорается тоненькая свечка.

Старуха сидит, прижавшись в углу большой, широкой кровати. Она прячется за подушками и из-за них глядит округлившимися безумными глазами, следя за каждым движением страшных ночных гостей.

Бледный, мягкий свет разливается по комнате, и жуткие черные тени задвигались кругом. К ней направляются.

– Давай-ка ключи!..

Тянутся руки к ней, шарят под подушками, ее хватают… грубые… тяжелые… больно ей… вот-вот и до ключей доберутся, что в мешочке на шее висят…

Глупая, пьяная рожа Микитки высовывается из-за дверей, и старуха узнает ее:

– Микитка!.. Разбойник!.. Кара…

Сильные пальцы сдавливают ее длинную худую шею, и в ту же минуту с диким ревом вваливается Микитка, и тяжелый шкворень опускается с треском на седую голову.

Кровь заливает все кругом…

Начальник знайского сыскного отделения Иван Иванович Зарин возвращался в город из уезда, где только что, при помощи своего любимца Рекса, ему удалось раскрыть убийство лесника. Он ехал не один, с ним, кроме собаки, был еще надзиратель отделения Семен Григорьевич Лядов.

– А что, в Васильевке лошадей придется менять? – спросил Зарин у ямщика.

– А как же, обязательно, – отозвался тот.

– Ну так заезжай к приставу.

– Это до станового?

– Ну понятно, к нему.

– Ладно… Эй вы-ы-ы! – И ямщик подбодрил лошадей кнутом.

Константин Павлович Гусев, васильевский становой пристав, принадлежал к чинам полиции новой, так сказать, формации: был достаточно образован, начитан и, любя свое дело, не переставал учиться, постоянно выписывая все то, что, так или иначе, могло относиться к его специальности.

В описываемое время – было девять часов утра – Гусев сидел за чайным столом и с большим интересом знакомился с только что полученной с почты книгой, это был «Пособник при судебно-медицинском исследовании трупа Н. А. Оболонского». Он уже дошел до главы, носящей название: «Особенное исследование брюха», как стук подъехавшего экипажа привлек его внимание.

– Кто это там? – громко спросил пристав, отрываясь от книги.

– Иван Иванович приехал, – отозвалась из соседней комнаты его жена, выглядывая из окошка.