Чтение онлайн

Совсем иначе, восторженно пишет Сытин о «стране чудес всего мира» – Америке, где «права Ваши на право жить и работать не ограничены». Там, говорит он, «законное и гуманнейшее отношение во всем, умственный и физический труд ценится равно и почетно… никто не посягает ни на чье религиозное верование». В последних строках письма он исправляет свою ошибку в возрасте – не 75, а 74, – и сетует: «Голова устарела, путаюсь» [587] .

Спустя всего несколько месяцев Сытин опять допустил неточность, свидетельствующую об утрате былой хватки: свое ходатайство от 28 мая об открытии очередной издательской фирмы (в стране по-прежнему действовал НЭП) он датировал 1924 годом. Мало того, в этом же документе он неверно указывает год своей поездки в Америку как 1925-й [588] . Есть в нем и много преувеличений. Начинает Сытин, вполне обоснованно называя себя сыном народа, вся трудовая жизнь которого связана с книгой. Ныне, пишет он, все громадные материальные результаты его труда национализированы, однако в свое время Ленин разъяснял ему, что эта конфискация была всего лишь частью общего плана. Касательно же личных средств, которыми он еще располагал, Сытин приводит слова Ленина, заверившего его при свидетеле (Н.П. Горбунове): «Вам способно жить и работать, как Вы жили и работали, если Вы не против нас». Как утверждает Сытин, он ответил тогда: «Я уверен, что сумею найти применение моих сил и знаний в делах нового строительства». С тех пор, продолжает Сытин, на протяжении семи лет он держал свое обещание, стараясь быть полезным.

Сначала, в 1917-1919 годах, он «выполнял самым добросовестным образом все заказы и работы Госиздата». Затем с величайшим трудом договорился об участии «солидного иностранного капитала» в строительстве крупного бумажного завода на реке Кеми, однако «проект… лишь благодаря простой случайности [болезни Стиннеса не получил осуществления». Будучи недавно в Америке, он получил «ряд выгодных предложений остаться там и работать в области газетного и книжного дела», но «категорически отклонил» их, ибо полагал, подчеркивает Сытин, что родине нужны его знания и опыт. «Несмотря на свои годы, могу и хочу работать в книжном деле», и не его ли один из журналов, посвященных книжному делу, назвал недавно «русским Фордам»? Удовлетворение ходатайства об открытии издательской фирмы, заключает он, будет лишь свидетельством «элементарной справедливости». Но сколько бы страсти ни вложил Сытин в свои слова, и неважно, подал он ходатайство или нет, – его издательская жизнь уже закончилась.

Между тем Сытин завершил работу над книгой воспоминаний, которую помогал ему редактировать сын Василий, и над «Заметками об Америке бессвязными, но увлекательными, которые он написал. Сумбурные «Заметки» лучше, чем отражают черты характера и устоявшиеся взгляды этого самобытного, полуграмотного, такого приземленного и вместе набожною человека. Увиденная глазами семидесятилетнего патриарха ярмарочной торговли, Америка предстает гигантским подобием Нижнего Новгорода – вольным бурлящим краем, чей разноплеменный люд имеет богатейшие возможности для работы и приобретения знаний, что он особенно ценил, но слишком мало заботится о духовной стороне жизни, которую он ставил ныне превыше всего.

Не имея более иной работы, кроме своих записок, иного рабочего места, кроме своей квартиры, и лишенный возможности путешествовать, Сытин взял за привычку ежедневно прогуливаться с тростью по окрестным улицам, часто останавливаясь, чтобы перекинуться словечком со знакомыми. Был он рад и гостям, таким, например, как А.И. Гессен, бывший парламентский и иностранный корреспондент «Русского слова», по словам которого их последняя встреча произошла, когда старому издателю было лет семьдесят пять. Сытин тогда показал ему бронзовую статуэтку мужчины в сапогах и сказал, что это его хозяин Шарапов: «Он протянул мне… дружескую руку… вывел меня «в люди». Еще раньше Гессен не однажды встречал Сытина в Госиздате и вспоминает, что всякий раз тот бывал огорчен тщетными поисками работы

Другой давний товарищ – М. Ямщикова рассказывает, как в середине 20-х годов она водила оказавшегося не у дел Сытина к староверам. «Мы стоим с Иваном Дмитриевичем в моленной. Из-под низких сводов повсюду смотрят темные лики икон… Неслышно скользят черные тени; женщины в черных «несторских» сарафанах с филибринными пуговками, с распущенными по-раскольничьи платками, с листовками в руках… Женщины служат, женщины читают евангелие. Женщины поют однотонно, в унисон… Мужчины – в длиннополых, почти до земли, кафтанах… Напевы странные, тягучие, напоминающие протяжные народные песни… Древняя Русь… Древняя Русь…» У Сытина, замечает она, «внимательное, сосредоточенное лицо; черные глаза светятся; в них исчезло обычное лукавство» [590] .

Не имея более иной работы, кроме своих записок, иного рабочего места, кроме своей квартиры, и лишенный возможности путешествовать, Сытин взял за привычку ежедневно прогуливаться с тростью по окрестным улицам, часто останавливаясь, чтобы перекинуться словечком со знакомыми. Был он рад и гостям, таким, например, как А.И. Гессен, бывший парламентский и иностранный корреспондент «Русского слова», по словам которого их последняя встреча произошла, когда старому издателю было лет семьдесят пять. Сытин тогда показал ему бронзовую статуэтку мужчины в сапогах и сказал, что это его хозяин Шарапов: «Он протянул мне… дружескую руку… вывел меня «в люди». Еще раньше Гессен не однажды встречал Сытина в Госиздате и вспоминает, что всякий раз тот бывал огорчен тщетными поисками работы [589] .

Конечно, Сытин находил утешение в вере, но кипучая энергия его угасла. Вот какие мысли посещали издателя в 1926-м, на семьдесят пятом году жизни: «Работать всю жизнь не покладая рук и теперь сознавать, что работать не можешь, стал стар. Это трагедия. Но жизнь диктует свое, жить надо, и вот это второе толкает меня на этот рискованный шаг» [591] .

К тому времени Сытин, возможно, уже прочитал выпущенную в 1926 году в Советском Союзе книгу, где его упоминали вкупе с другим попавшим тогда в немилость прирожденным предпринимателем – Горьким, который в 1921 году уехал по совету Ленина за границу. Оба, писал бывший сытинский сотрудник А.Р. Кугель, отличались «ленивым» умом и предпочитали «такт как средство обходиться без особых усилий мысли». Из этой пары Сытин, как можно понять автора, был худшим, поскольку он к тому же любил ворочать большими деньгами [592] . У Сытина тогда иссякли уже последние сбережения, однако в стране, где официально проповедовалась ненависть к «буржуазии», резкий тон Кугеля не сулил ничего хорошего. Не исключено, что именно наступление этих мрачных времен заставило Петра, тридцатитрехлетнего сына Сытина, жившего в Германии, приехать на родину.

В следующем году власти недвусмысленно и бесцеремонно выказали свое отношение к Сытину: ему предложили освободить ту самую квартиру, которую Ленин обещал сохранить за ним до конца его дней. Помещение якобы понадобилось редакции профсоюзной газеты «Труд», однако распространилось негласное мнение, что Сытин не заслуживает никаких привилегий. В семье уже убедились, что тень брошена на всякого, кто носит фамилию Сытин.

(По свидетельству сытинского внука Алексея Васильевича, в 1939 году он поступал в артиллерийское училище, и поначалу в приемной комиссии к нему отнеслись доброжелательно. Но вот ему задали последний вопрос: «Был когда-то издатель Сытин. Вы имеете отношение к нему?» После утвердительного ответа «все изменилось – я был отправлен обратно, в полк» [593] .

Сытину, по крайней мере, не отказали в обещанной Лениным пенсии. В октябре 1927 года, учитывая прошлые заслуги в области издательского дела и народного образования, Совнарком назначил Сытину ежемесячное пособие в размере 250 рублей [594] , К тому времени он уже переселился в другую квартиру – на Тверскую, 12, где, вспоминает Алексей Васильевич, «он стал заметно стареть, побаливать, все больше уединяться в своей маленькой комнате, прогулки по коридору стали реже» [595] . Вялый и молчаливый, теперь он почти весь день просиживал без дела в кресле между кроватью и старым своим письменным столом.

Назначение пенсии Сытину совпало с 10-й годовщиной Октябрьской революции, и в честь этого события готовился выпуск книги, посвященной основателям Советского государства, а в составлении ее принял участие старший сын издателя Николай. Но поскольку некоторых видных революционеров Сталин успел заклеймить как врагов народа, то нашлись влиятельные лица, обвинившие Николая в подрывной деятельности, и административным порядком он был сослан в Томск [596] .

В 1929 году, рассказывает М. Ямщикова, исполнилось 40 лет ее работы в литературе, и в день юбилея к ней чуть свет пришел Сытин. Он не мог быть у нее на вечернем торжестве и принес в подарок экземпляр «Полвека для книги», а также том из своей серии «Великие реформы». Выпил чашку кофе и с тем ушел, «оставив грустное впечатление падающего колосса». Спустя несколько минут пришла ее домработница и сказала, что повстречала на лестничной площадке Сытина: «Иду это я, а он стоит над пролетом в нижний этаж, держится за перила, смотрит вниз и громко спрашивает: «Как же я тут сойду?.. Лестницы-то нет!» Я даже испугалась. Такой человек и – как дитя неразумное… Ну, конечно, я показала ему, где у нас лестница и вслед еще посмотрела. Но – ничего: пошел как надо, и даже быстренько так, не по-стариковски… А все-таки, не в себе вроде был» [597] .

Примерно в ту же пору издателя навестил Мотылькон, некогда служивший у него мальчиком на посылках в петербургском книжном магазине. Увидев Сытина впервые за многие годы, Мотыльков невольно вспомнил его прежнюю кипучую натуру, «Громадный практический ум, огромная его энергия» сделали Сытина «в условиях капиталистического хозяйства крупнейшим «американского типа» предпринимателем». Однако, продолжает Мотыльков, «в послереволюционных условиях» издатель страдал как от «отсутствия полного доверия к И.Д. Сытину как бывшему капиталисту» со стороны новой власти, так и от собственного «неумения приспособиться» [598] .