Чтение онлайн

Матросы были увлечены рассказами и пересказами недавнего бегства троих служащих Компании: Никиты Караулова, Николая Иванова и креола Ипполиона Солтанова. Первые двое пытались бежать в британские владения еще прошлым летом, но были схвачены и возвращены нанятыми тлинкитами, наказаны розгами и оставлены для работ в порту. Сговорившись с креолом Солтановым, они решились на другой побег: украли лодку у колошей, живших по соседству с Ново-Аархангельском, прихватили двух ситхинских девок и бежали в проливы. Тлинкитам была обещана награда за их поимку, но беглецам удалось скрыться. Два месяца они плутали среди островов архипелага, поросших густым лесом, грабили и крали, убили двух колошей, вырезали две семьи, умертвив одиннадцать человек, увезли еще двух индеанок, вступили в перестрелку с погоней, убили вождя, многих ранили. Караулов был убит. Двое раненных подельников, спасаясь от погони, вернулись в Дионисьевский редут и сдались. К редуту прибыл отряд хайдинцев мстить за смерть вождя, но ситхинцы остановили их. Вскоре к редуту подошел компанейский бриг, начались переговоры о вире за убитых и раненых. Компания заплатила родственникам пострадавших товарами на 1237 рублей, а Иванова с Солтановым, после лечения, отправили в Охотск.

Бриг вошел в Ситхинскую бухту. Дождя не было. По небу неслись низкие облака, но видна была приметная вершина горы Святого Лазаря. Селение под ней заметно расширилось и вышло за стены крепости. Бриг встал на бочки, Сысой с первой шлюпкой высадился на берег и отправился к главному правителю в высокий дом на кекуре. Караульный послал подручного на второй этаж и вскоре пропустил прибывшего комиссионера. Сысой встал перед новым главным правителем колоний.

Иван Антонович Купреянов принял калифорнийца в мундире старшего морского офицера. Он был при богатых пышных усах, какие носили встарь военные чины, моложав, но с изрядной лысиной в обрамлении остатков бывших кудрей и, судя по всему, ничуть ее не стеснялся. Старовояжному передовщику правитель показался веселым, со смешливыми глазами, без надлежащей важности в лице. При нем находился гладко выбритый статский, дворянского вида и выговора, но почему-то с аккуратно подстриженными усиками. Что-то менялось там, на закате: военные зачастую брили усы, когда-то положенные им по реестру, гражданские их отпускали. По виду, компанейского чиновника с небольшим брюшком, выпиравшим из смешного сюртука с обрезанными спереди полами, Сысой принял его за ревизора. Правитель Купреянов стал с жаром расспрашивать комиссионера о Россе и его истории, чиновник внимательно слушал ответы. Будто спохватившись и что-то вспомнив, Купреянов позвонил в колокольчик, что-то приказал появившемуся служке. Тот вернулся с подносом, на котором стояли три серебряных стаканчика размером чуть больше наперстка. Сысой опрокинул один из них на защипавший язык, продолжил осторожный рассказ, вскоре понял, что Купреянов пытается защитить и оправдать Росс, почувствовав поддержку, заговорил откровенней и свободней.

– Я так и думал, – главный правитель стал напирать на невинно улыбавшегося чиновника: – еще в двадцатых годах обозначилась конкуренция частно-индивидуальной и компанейской форм собственности. При Шмидте частным хозяйствам удалось подняться, но в дальнейшем компанейская собственность стремилась поглотить или жестоко ограничить их.

– Частный работник может обеспечить едой себя и семью, не более того, – вежливо возразил чиновник. – А служащий обязан приносить доходы Компании: работать не только на себя… Помилуйте, Иван Антонович, за что же тогда платить жалованье?

Правитель и чиновник сдержано заспорили. Сысой водил глазами с одного на другого, не всегда понимая, о чем идет речь. Оба вдруг уставились на него с вопросом во взглядах. Он не сразу понял с каким. Поморщился, тряхнул бородой.

– Что там! Из полусотни россиян и креолов Росса, с десяток занимались пашней при Шелихове, а пашни было меньше девяноста десятин, сейчас больше полутора сотен, а работают на земле двенадцать служащих. Что они могут без индейцев? А плотники, кожевенники, часовщики, жестянщики, встанут спозаранку, выгонят скотину к вольно нанятому бакеру, вернутся с работ – вспашут землю в самых непригодных местах, бывает, и лопатами на горе, вырастят, сожнут, обмолотят: у них и скотина жирней, и пшеница с ячменем лучше… Их жены и дети работают на огородах.

– Отдай все частнику, – усмехнулся чиновник, – забудут, что служат Компании, а позже и о том, что россияне.

Правитель заерзал в кресле, желая возразить, но, видимо, не хотел делать этого пристаровояжном промышленном. Затевался заумный спор, и они отпустили Сысоя. Вставая с места, он попросил Купреянова:

– Отпусти на Кадьяк с партовщиками? Обратным рейсом вернусь.

– Разумеется! – ответил правитель. – Ты зерно и муку привез, тебе его развозить по отделам и факториям.

Побывав у начальства, исполнив главные поручения, Сысой направился к храму Михаила Архангела, стоявшему на том же месте, но расширенному и перестроенному. Вечерняя служба еще не началась, в храме пахло горелым воском и благовониями. Две креолки с убранными волосами, неспешно протирали иконы. Сысой поискал глазами первую, главную икону Архистратига с «Феникса», трижды поклонился и приложился к ней, затем тихо вышел.

Бриг уже наполовину разгрузили. Сысой пересчитал бочки и мешки с провизией, принял отписки от приказчиков. Капитан, оглядывая посадку судна, потребовал догрузить его камнями для остойчивости. Сысой опять пошел к правителю: по его соображениям легче было перенести бочки с провизией на шхуну, чем шлюпками возить камни с берега. Купреянов, снисходительно и весело посмеявшись, согласился с ним и послал своего приказчика на бриг, приказав, перегрузится на небольшую двухмачтовую шхуну «Святая Елена».

Пока провизию перегружали с борта на борт Сысой ходил по Ново-Архангельску, рассматривал новые строения, вглядывался в лица пожилых служащих – не встретится ли кто из знакомых. На верфи он столкнулся с Банземаном и едва узнал его. Прусак передвигался с помощью костылей, гулко притопывая по настилу деревянными ногами. По виду и одежде он был здесь начальным человеком.

– Христофорушко?! – Раскинул руки Сысой, с удивлением разглядывая бывшего морехода, спутника по давним походам. – Что так переменился? Я думал, ты вернулся в Американские Штаты.

– Отморозил ноги в походе! – Всем телом обернулся к нему Банземан, пристально глядя на старовояжного. – Сысой, что ли? Постарел!

– Как не постареть, столько лет прошло…

– А я на верфи теперь: зачем Штатам безногий. – Банземан взглянул на тусклый медяк солнца, едва просвечивающий сквозь тёмные облака. – После полудня не грех опрокинуть по чарочке. Пойдем ко мне, что ли?! – Громыхая деревяшками и костылями по настилу из плах, направился к пакгаузу. – Как там моя бывшая? Жива еще?

– Дочку от нее замуж выдал, Слава Богу! А живет твоя бывшая с якутом. Родила ему двух сыновей.

– Дети – это хорошо! – ворчливо пробубнил Банземан. – У меня жена – креолка, а детей Бог не дает. – Бывший компанейский мореход, гражданин Соединенных Штатов, в отличие от давних лет, говорил по-русски почти чисто, всего лишь с легкой шепелявинкой.

Они зашли в выгороженную в пакгаузе комнатушку в полторы квадратных сажени, служившую Банземану рабочим кабинетом. Узкие нары на одного были застелены меховым одеялом, возле небольшого стола – два китовых позвонка, заменявших табуретки, над лежаком – образок Николы зимнего в митре.

– Садись! – По-хозяйски пригласил бывший прусак и достал из шкапчика ополовиненный штоф. – Попиваю! – Признался со вздохом. – Что уж теперь?! Здесь и помру, если не прогонят… А ты где? Все там же, в Россе?

– Там! – Кивнул Сысой.

Старики выпили по чарке, поговорили не больше часа и разошлись. Сысой вернулся к храму до начала службы. Певчие еще только раскладывали книги на клиросе и зажигали жировики для освещения. Народу было мало. Сысой поставил свечи. На клиросе запели. За окнами темнело, в храме становилось уютней. После морского похода душа просила исповеди и причастия. Распахнулись ворота алтаря, вышел и поклонился молившимся знакомый поп Иван. Сысой вместе со всеми поклонился ему, думая, что узнан священником. Была субботняя служба. Дождавшись очереди, он подошел к аналою, опустил голову.

– Уф! – фыркнул и сморщился поп, учуяв запах рома. – Почитай-ка молитвы покаянные, завтра придешь на исповедь.

– Так одна чарка, по встрече с другом, в голове ничуть, – стал было оправдываться Сысой.

– Завтра утром! – строже отрезал поп, не показывая, что они знакомы по Калифорнии.

Сысой заказал сорокоусты по скитнику Герману, Александру Баранову, Прохору, Ульяне и по Василию, тихо вышел, не дождавшись конца службы.

К утру провизия была перегружена с брига на шхуну. Зазвонил церковный колокол, призывая в храм свободных от работ людей. Подавив досаду в душе, Сысой с экипажем шхуны отправился в церковь. День был воскресный, народу много. Иван чувственно служил литургию, дьячил знакомый причт Нецветов, бывавший в Россе. Окуривая стены кадилом, кивнул Сысою, как старому знакомому. На исповедь выстроились с десяток матросов, певчие тлинкитки и креолки. Сысой встал последним. Дородный поп внимательно выслушал его, повздыхал в задумчивости и перекрестил, допуская к причастию.