Чтение онлайн

2007

У сторонников небоскреба «Газпрома» два аргумента: 1) город должен развиваться; 2) Петербургу свойственно новаторство. Возьмите Эйфелеву башню, говорят они: тоже все были против, а ныне – символ Парижа!

Я бесконечно люблю Петербург, что не мешает моим интрижкам с Парижем. Эти два города во многом похожи – идеологией главных проспектов, а главное – имперскостью дворцов и ансамблей, то есть избыточным, объективно не нужным усилием. У них – Лувр, Тюильри, Конкорд; у нас – Дворцовая, Стрелка, Марсово поле. Однако дальше – сплошные различия. Париж – город, где спорят холмы и плоскости, причем отдельные здания на плоскостях (как Нотр-Дам) берут на себя роль холмов. И река Сена – узка, и спуск к ней идет обрывом, как в ущелье в горах.

В Петербурге не то: воды широки, вровень с набережными, а линия крыш как проведена по линейке пером, чуть дрогнувшим на шпилях и куполах, поскольку ни один дом не выше конька Зимнего. Собственно, эта линия, параллельная воде и горизонту – и есть главное сокровище Петербурга. Академик Лихачев называл ее Небесной. Все остальное есть и в Париже, и в Стокгольме, но Небесной Линии нет нигде в мире.

Это главное богатство города сегодня уничтожается повсеместно – хамскими новыми домами на Робеспьера (убившими вид на Смольный собор), хамским зданием «Монблан», хамским новым бизнес-центром на Петроградской набережной, где начала было рисоваться своя Небесная Линия, как вдруг ради квадратных метров поехала вверх, убила красоту. И те, кто живет и работает в этих хамских зданиях – для меня тоже хамы.

Башня «Газпрома» – это храм хамов, ради денег уничтожающих красоту. Далее охамление пойдет необратимо. Это не Париж, где обсуждают снос небоскреба Монпарнас: когда его строили, тоже, кстати, кричали, что «город должен развиваться».

Как хорошо, что это понимает руководство ЮНЕСКО.

Как жаль, что не понимает губернатор Петербурга.

Боюсь, я знаю, почему.

2008

Россвязьохранкультура потребовала снять из эфира канала «2×2» пару мультсериалов: по ее мнению, они пропагандировали насилие и жестокость. Телеканал подчинился.

Охранители устоев должны ликовать, либералы – ругаться; но вся эта, прошу прощения, ботва не имеет отношения к произрастанию репки.

Жестокой или смешной, непристойной или прекрасной одну и ту же вещь делает не текст, а контекст. Создатель «Антимульт. ру» Макс Кудеров сочинил кровавый мультик про Винни-Пуха Jackass The Toon, Гюстав Курбе написал полотно «Происхождение мира», где крупно изображено влагалище; первый можно наблюдать на antimult.ru/antimults/antitoons; второе – в музее д’Орсе. Однако ничьих возмущений это не вызывает, хотя и на сайт, и в музей ходят дети. Буря поднялась бы, реши кто-нибудь демонстрировать голую женщину с раздвинутыми ногами на вокзале, хотя именно вокзалом музей д’Орсе когда-то и был.

Все правильно: в бане моются голыми, по улицам ходят одетыми, хотя люди и там, и там одни и те же.

Россвязьохранкультура пытается регулировать содержание, текст, хотя куда разумнее регулировать контекст. На Би-Би-Си существует понятие watershed, «водораздел», принимаемое, кстати, и остальными телеканалами. Это значит, что до 9 вечера в эфир нельзя выпускать вещи, сомнительные с точки зрения детского восприятия. А после 9 эфир становится «взрослым». Это не значит, что после 9 в эфире будет звучать слово fuck (или что не будет до 9) – просто если возникнет конфликт, соответствующая комиссия первым делом будет смотреть на нахождение сюжета по отношению к watershed.

В России не определены правила контекста: какое время считать «детским», с какими предупреждениями «взрослые» сюжеты нужно показывать. Порносайты, ставящие предупреждения о возрасте посетителей (и моделей) ведут себя куда более ответственно, чем Россвязьохранкультура.

Потому и не будут гореть в аду.

2008

Если в России кошмарят бизнес, значит, это кому-нибудь нужно. Если кошмарят телеканал, значит, есть претенденты на частоту. Однако существует и другое объяснение происходящему с мультканалом «2×2».

Для тех, кто к эфиру только что подключился (предыдущие серии проспав): Басманная прокуратура, расследуя письмо группы граждан, усмотрела разжигание межрелигиозной розни в песенках мистера Говняшки из сериала «Южный парк» (спрашивается, а что с Говняшки взять?) Одновременно прокуратура – уже Генеральная – усмотрела угрозу нравственному здоровью детей еще в 12 мультсериалах. И это не первые проблемы «2×2»: в марте Россвязьохранкультура выносила каналу предупреждение за «пропаганду насилия и жестокости». Очередное действие разворачивается на глазах: депутат Госдумы Тараканов уже предложил передать частоту «2×2» «новому молодежному проекту», отражающему «государственную позицию».

Мне все это ужасно знакомо: в свое время и я походил в разжигателях розни.

В 2004-м, в свой первый месяц работы главредом журнала FHM, я был вызван в прокуратуру на предмет разжигания религиозной вражды: состояло оно в публикации интервью с Владимиром Познером (его брал еще предыдущий главред), где Познер говорил, что, по его мнению, православие является бедой для России (я, кстати, с Познером солидарен). Я бросился к юристам компании. Те сказали, что «это формальность, нужно же им реагировать, подпишешь, что предупрежден», – я поехал в Головинскую межрайонную прокуратуру, где обнаружил двух милых теток, которых и самый злой язык не повернулся бы назвать прокуроршами. Тетки пили чай с вареньем. Я спросил, думают ли они, что Познер разжигают вражду. Тетки вздохнули и сказали, что есть заключение экспертизы. Я спросил, кто ее проводил. Тетки сказали, что институт МВД. Я спросил, нельзя ли получить текст. Тетки сказали, что нельзя. Я спросил, что будет, если я ничего не подпишу. Тетки с грустью посмотрели на меня. В итоге я расписался, что предупрежден об ответственности, которой за собой не признавал. «Познер умный, – сказала одна из теток. – Жалко, что Парфенова больше не показывают. Я вам не по службе говорю, сами понимаете».

Я вышел на свободу. В прокуратуре незлобные и неглупые люди производили то, что единственно умеет производить власть в России – давление на все, что хоть сколько-нибудь свободно. Когда в системе есть клапана – прямоэфирные ток-шоу, митинги, демонстрации, вообще гражданское общество – это давление рассеивается. Вызови меня в прокуратуру при Ельцине, об этом бы трубила пресса, а безвестный эксперт был бы вытащен за ушко на медийное солнышко. Но шел 4-й год путинского строительства вертикали; труба становилась все более герметичной. Нам сообщили – мы обязаны среагировать – а реагировать мы умеем лишь репрессивно. Прокуратура – не парк аттракционов. И уж точно не «Южный парк».

Очень боюсь, что в случае с каналом «2×2» все протекает по этой схеме. Никто не думал отбирать частоту, но кто-то возмутился, и система отреагировала.

И все – больше ничего не поделать. Акции в защиту любимых мультов в Москве и в Питере протекают в совершенно другой трубе. Государство и общество сегодня в России почти не пересекаются.

Система же будет на стыках течь, ее будут латать, но однажды ее все равно прорвет.

2008

Стандартная ситуация – отказ музыкальной группе в эфире по причине текстов, не укладывающих в формат – вызвал скандал. А по-иному и быть не могло.

В 1991-м моя мама, живущая в городе Иваново, сказала: «Сын, я запуталась. Раньше знала, что если «Рабочий край» что-то ругает – значит, на самом деле это хорошо. А если «Огонек» что-то ругает – значит, это и правда плохо. А теперь сто газет, и все пишут по-разному».

«Рабкрай» тогда был газетой ивановского обкома.

Сегодня кончились муки выбора. Российское медийное пространство разделилось на СМИ «для них» (где, с нашей точки зрения, напропалую врут) – и на СМИ «для нас» (где говорят то, что мы хотим слышать). Все, без полутонов.

Что стряслось с группой «Телевизор»? Телеканал «100 ТВ» заранее попросил лидера Михаила Борзыкина предоставить тексты песен для концерта в прямом эфире, чтобы «ведущий мог подготовиться». Это нормально? Да, потому что готовиться к эфиру надо. Один из текстов был о том, что в наше время многие от страха снимают штанишки и нагибаются, и содержал слово, которым когда-то в русском алфавите называлась буква «х». Мог телеканал «100 ТВ» попросить группу эту песню, имея в виду детей у телеэкрана, не исполнять? Да запросто. Мог Михаил Борзыкин счесть песню принципиальной и устроить скандал? А то! Так это творческий конфликт? А вот нет ответа. Ведь все телевидение сегодня контролируется «ими». Но верить Борзыкину, что ему мстят из-за участия в «Марше несогласных», я бы тоже не стал, потому что это предположение, а не факт. Факты можно было б узнать из прямого эфира с самим Борзыкиным и представителями «100 ТВ», но где ж сегодня такой эфир найти?

Когда гигнулся СССР, основанный на контрастном, черно-белом видении мира, к новой, полноцветной жизни не смогли приспособиться ни вчерашние гонители, ни вчерашние гонимые. Это урок.

Так что выключите телевизор. Он хорошему не научит. Что с «Телевизором» на экране, что без.

2008

Недавно в Германии, в Дюссельдорфе, я был трижды изумлен, хотя за границей бываю часто, а удивить меня трудно.

Первый раз я изумился тому, что местный аэропорт закрывается на ночь: то есть не тому, что с 23.00 до 7.00 он не работает, а причине, по какой не работает. Ну, попробуйте догадаться сами – почему? Не выдерживает конкуренции с франкфуртским и мюнхенским хабами? За ночную работу нужно дороже платить? Как бы не так: аэропорт закрывается потому, что местный бюргер желает ночью спать. И он так решил, и баста.

Второй раз потрясение вызвала перестройка старого порта под офисный район: туда пригласили оторваться молодых архитекторов. И они оторвались: один офис – самые большие в мире часы, другой покрыт мятой сталью, третий облеплен резиновыми человечками – знаете, такими, что кувыркаются по стеклу. Но, опять же, потрясение вызвала не архитектура, а то, что архитекторов вскоре позвали опять: строить в районе офисов жилье. Немцы ужаснулись, что ночью офис-порт мертв, и теперь исправляются, строя рядом и дико дешевые, и дико дорогие квартиры, потому что когда все вместе – это и есть жизнь.

А третий раз я был сражен, когда мне показали резиденцию бургомистра. «А нельзя к нему заскочить на чаек?» – «Нет, он там не живет. Резиденция сдается бургомистру в аренду, а у него зарплата не такая, чтобы ее снимать. Так что он живет в своей квартире, а в резиденции проводит официальные приемы».

Чтооооо?!! Горожане – градоначальнику – за деньги?!

Испытав катарсис, я вернулся в Россию и, знаете, о чем подумал? Не о свойстве российских бургомистров ездить на «Мерседесах», смотреть на город как на источник денег и отгораживаться от тех, кто беднее.

А о том, что правы те историки, которые полагают, что выигрывает войну не тот, кто принимает капитуляцию, а тот, кто извлекает больше преимуществ из ситуации, в которой оказался в результате войны.

2008

После программы «Времечко», которую я веду, а точнее вел, разгоряченный экономист Никита Криченко хватает меня за рукав: «Рынок нефти сегодня – это вообще spot-market! Ты знаешь, что такое spot-market?»

Я киваю, но Кириченко не остановить. «Вот у тебя зафрахтованы корабли, и тебе нужно срочно их загрузить, скажем, лесом, и ты берешь лес по любой цене – это spot-market. Или у тебя эпидемия, и ты закупаешь лекарства по любой цене – это spot-market. Вот нефтяной рынок сегодня такой. Это ерунда, что Китай увеличил потребление, я проверял – даже уменьшил. Но все танкеры зафрахтованы. Это может рухнуть в любую минуту! Я думаю, уже в этом году».

За что я люблю, а точнее, любил «Времечко» – это за сюрреализм а-ля Феллини. Вот у тебя на эфире – экономист, плюс белый маг с дипломом, плюс психолог без диплома, и вдруг их заносит на нефтяные цены (а что поделаешь? прямой эфир!) И психолог говорит, что цены не нефть – это не спрос и предложение, а вера в то, что они и дальше будут расти. Нефть стала сверхтоваром. Мы знаем истории сверхтоваров: недвижимость сейчас сверхтовар, хрусталь в СССР был сверхтоваром, тюльпаны в Голландии когда-то были. Потом, конечно, все рухнуло, кроме золота. И маг вскрикивает: да-да! – золото – оно навсегда. А нефть – через год. Он прорицает в белом тумане.

Словом, сумасшедший дом. А под личиной психа можно (было) нести то, что в контролируемый эфир не пропустят.

Пишу же я в прошедшем времени, потому что канал ТВЦ «Времечко» прикрыл. Не дожидаясь даже конца телесезона. По причинческим технинам, отпускным творческам – ну, там найдут, что сказать. Я же полагаю, что по причине, описанной выше.

На (спот?) рынок сверхтоваров это, конечно, не повлияет. Просто больше прямых эфиров в стране не осталось: никто не хочет в эфире безумия, все же ведь мыслят здраво.

2008

Когда-то я любил Чубайса. Боже, как я любил! Как менеджера и практически как мужчину.

Он для меня был управленцем № 1 – в уничтожении коммунизма. Это ведь его идея – создать класс собственников. «Неважно, как собственность распределена, важно, что распределена», – цитировал он нобелевца Ричарда Коуза, и на Чубайса лезли с кулаками. А я не лез, потому что соглашался: да, неэффективные собственники отпадут, а эффективные появятся – и сам обзаводился собственностью. Благодаря Коузу и Чубайсу я купил одну квартиру, и вторую, и землю, да.

А потом, знаете, любовь дала трещину. Когда Чубайс ушел в РАО ЕЭС. Потому что на второй квартире напряжение было 180 вольт, и в результате не работал компьютер, а Чубайс говорил не о том, что скоро у всех будет 220 вольт, а как он разделит РАО на генерирующие и передающие компании. И я слушал это лет восемь подряд, а компьютер все не работал. И на земле, которую я купил, электрических мощностей хватало лишь на электрочайник. В отличие от Финляндии, куда Чубайс электричество экспортировал.

И я Чубайса разлюбил. Не за то, что он неуспешно реформировал РАО ЕЭС, а за то, что возглавил монополию, которая и не ставила целью улучшить жизнь образовавшихся собственников (и несобственников тоже). Там были другие цели – разделить, реформировать, сделать эффективной, гнать на экспорт. У всех русских монополий так. Вон, скажите Миллеру, что цель «Газпрома» – дать газ каждому дачнику: он изумится.

И Чубайс для меня исчез. Потому что возглавил то, что без подлости – в базисном смысле – возглавлять не должно. Как нельзя превращать администрацию президента в источник внезаконной власти (а Чубайс это сделал) или проводить бесчестно выборы в 1996-м (а они были бесчестны).

Так что теперь я подумываю о домике в Финляндии: это самое разумное, пока Чубайс в России.

2008

Водители-новички, а также иностранцы, с первых дней на наших дорогах постигают неписаную таблицу приоритетов.

Я сейчас не о явном позорище членовозов с мигалками – я о тайном. О том, что «джип» главнее седана. Что BMW главнее «Жигулей». Что главных надо пропускать – иначе подрежут, выжмут из ряда, создадут аварийную ситуацию.

Это хамское хвастовство статусом принято объяснять ростом демонстративного потребления (и, как следствие – поведения), то есть болезнью роста капитала. Однако, на мой взгляд, все печальнее. Дело в русской ментальности, где мораль (неважно, какая) имеет приоритет над законом.

Возьмем транспорт общественный. В англосаксонских странах действует правило: сидит тот, кто первым вошел. Уступать место не требуется ни старику, ни ребенку (для них зарезервированы отдельные места). Никто и не уступает: иначе придется выяснять, у кого больше моральных прав – у набегавшейся студентки, у мужчины с травмированным мениском или у скаредной дамы, экономящая на такси.

В России неписаная норма требует уступать место женщине (а как же писаное равноправие?), пожилым (а в 55 – это пожилой?), и все дико обижаются друг на друга, поскольку трактуют неписаное по-своему. Но ровно то же и с автомобилями.

Вот почему я вздрагиваю, когда в России заходит речь о морали: она обычно используется для прикрытия глупостей и гнусностей. По мне лучше, когда в обществе торжествует не мораль, а закон. По крайней мере, при торжестве закона в Лондоне я нередко сижу в метро. А в Питере только стою, даже в пустом вагоне: чтобы зашедшие пассажиры не породили конфликт разно понимаемых моральных требований.

И так вот стоять – для меня выход.

Как жаль, что эту логику не разделяют мои соотечественники, предпочитающие автомобиль.

2008

Когда на твоих глазах гибнет человек, испытываешь сложные чувства – от бессилия до мгновенного постижения сути русской действительности

Не придумываю, так и было.

Когда ночь 11 июня перевалила на 12-е число, то есть на День России, под окнами тещиной квартиры на петербургской улице Воскова, где мы с женой остались на ночь, раздались визг резины и удар по металлу. Я вскочил на подоконник. На дороге лежал без движения парень. Рядом валялся велосипед. За угол со свистом удирали два черных автомобиля.

Эту ночь белой не назвал бы и романтик – после ливня тучи висели низко, но фонари, как водится в период белых ночей, не горели. Машинально отметив, что шлема на парне нет, я рванул к телефону и стал набирать «03». Жена с сотового набирала милицию. «Скорая» была беспробудно занята. В милиции не брали трубку. Прошла минута, вторая, третья. Занято; не брали; занято; не брали.

Я подбежал к окну и крикнул притормозившей машине, чтобы перед парнем (или уже телом?) выставили знак аварийной остановки – в темноте его запросто могли переехать. Затем откуда-то появилась машина ДПС. Еще минут через 10 из темноты неслышно вынырнула и «Скорая». Парень, слава богу, стал приходить в себя, его увезли.

Обычная история, в Петербурге такое случается чуть ли не каждый день. Хотя, по идее, услышав про подобное единожды, любой велосипедист должен ездить в шлеме и непременно с мигалкой-катафотом. А любой водитель, даже сбив человека, должен оставаться на месте. А губернатор должна свою мигалку снять и заниматься прямым губернаторским делом – налаживанием телефона экстренной службы спасения и нормальной работой уличных фонарей, чтобы включались не тогда, когда расписание, а тогда, когда темно.

Но мы с вами знаем, что никто из них ничего в своей жизни менять не будет.

И вот это, похоже, и есть у нас та самая желанная стабильность.

2008

Я много путешествую, и поневоле коллекционирую аэропорты. Они всегда – лицо страны, региона, города.

В новом аэропорту Шанхая, например, встречают с улыбками сказочной красоты девушки, и сразу чувствуешь себя в восточном плену. А в аэропорту Пекина вместо девушек торчат по стойке «смирно» неулыбчивые солдаты – и тут же вспоминаешь товарища Мао.

У меня как-то все не случалось летать через «Пулково-2» – но вот на днях оскоромился. И теперь наш терминал занимает в моем списке первое место – но, к сожалению, с конца.

Попробуйте как-нибудь сами постичь логику и логистику этого места, законопослушно приехав за 2 часа до рейса. При входе – гигантская очередь: в отличие ото всех аэропортов мира (где сначала – регистрация и сдача багажа, потом – кофе и поцелуи с провожающими, затем – досмотр и паспортный контроль), здесь сразу досмотр. Рекомендую в очереди на досмотр бросить взгляд на табло с расписанием рейсов: далее в зале-отстойнике информация будет отсутствовать. На какой стойке откроется регистрация? – неизвестно. У меня остался час до рейса, он что, задерживается? – ждите объявлений. Я могу вернуться назад, посмотреть на табло? – не можете. Вы хоть понимаете, что у вас не аэропорт, а помойка? – на себя посмотри, умник! А то милицию вызовем!

Все: говоря языком Чехова, мы попали в запендю. Ничто потом – ни отсутствие в бизнес-зале туалета (не говоря уж про душ), ни грязноватый сортир с битым кафелем в общей зоне, ни зачем-то второй досмотр перед посадкой – уже не удивляет. Включая то, что этого кошмара не замечает никто. Похоже, для меня одного «Пулково-2» выглядит эдаким ГУЛАГом-light: терпимым, но непереносимым. Разве можно переносить то, что одни унижаются, а другие унижают, но никто не видит унизительности происходящего?

Впрочем, перед улетающими все же маячит свобода.

А перед провожающими маячит аэропорт.

2008

Московская патриархия вынуждена признать: у Русской православной церкви есть реальные враги. И это не католики и не сектанты, а те православные, которые руководствуются только своей верой. И больше ничем.

Секрет вылез шилом из мешка во время Архиерейского собора, недавно прошедшего в Москве. Тогда храм Христа Спасителя окружили сторонники Чукотского епископа Диомида (врага ИНН, штрих-кодов, евреев, сотовых телефонов и сотрудничества с государством – он потом на Соборе был лишен сана). Против диомидцев вышел с плакатами «православный корпус» движения «Наши»: «нашисты» кричали, что диомидцы куплены (русский человек, сам продавшись, начинает непременно кричать, что куплены все). Случилась драка. Драку разгонял ОМОН. Это было ужасно, но действительность была еще ужаснее.

Диомидцы абсолютно неподкупны. Они искренне считают, что иерархи РПЦ утратили чистоту веры; они ищут «истинного православия»; они полагают, что за грехи вот-вот наступит конец света; они готовы за веру умереть. Кстати, пензенские «закопанцы», ушедшие в пещеру – они тоже никакие не сектанты, а православные. Диомидцев по духу вообще теперь столько, что в церкви поговаривают о расколе.

Отчего так случилось? Говорят, что православие молодо (Русь крестили 1020 лет назад), а потому переживает времена католического средневековья, с его расколом и реформацией. Говорят, что РПЦ больна тем же, чем и государство – стремлением к монополии и наживе. У меня свои наблюдения.

В 1998-м, во время празднования 1000-летия крещения Руси, на пресс-конференции митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (то есть нынешнего патриарха) я задал вопрос об узниках веры, сидящих в тюрьме. И зачитал список – его было легко собрать по диссидентской литературе. «Мне ничего не говорят эти имена», – ответил Алексий. Я опешил. А потом ко мне подбежал секретарь митрополита, рыжеволосый отец Георгий, сводивший свои теософские взгляды к формуле: «Мы по хозяйским нуждам, минералочки владыке купить…» «У вас, – зашипел он, – теперь будут проблемы!» Полагалась мне кара земная или небесная – он не уточнил. Вскоре он стал одним из иерархов. Я не удивился.

Полагаю, тысячи верующих задавали подобные вопросы. Почему не покаялся никто из завербованных КГБ иерархов? Зачем РПЦ торговала сигаретами? Отчего Патриарх ездит в сопровождении ФСО с «мигалкой», а пасхальную службу начинает словами «Дорогой Владимир Владимирович?»

Нет ответа, нет дискуссии, хотя это вопросы всего лишь церковной жизни. А есть еще вопросы самой веры – и на них ответа тем более нет. А когда ответов нет, остается идти либо в атеисты, либо в реформаторы.

Допустим, для меня реформаторство диомидцев – очевидное мракобесие: я знаю, что они будут бороться с интернетом, голыми коленками, с поездками за границу, с жизнью вообще. Но либеральный путь внутри РПЦ вычищен, как в абортарии. Мейнстрим в РПЦ сегодня такой: «есть вещи, которые более важны, чем уничтожение того или иного количества людей или даже жизни всего человечества. Это святыни и вера». И это не Геббельс сказал, а протоиерей Чаплин.

А когда либерального фланга нет, а центр таков, каков есть – остается и правда в пещеры.

Кстати, и в государстве точно так.