Чтение онлайн

– Обо всем никогда не переговоришь, да еще с таким собеседником. Человек он здоровый, а вопросы у него сплошь да рядом больные.

– Так и не отдохнет человек на Капри.

– Об отдыхе я, Екатерина Павловна, мало и помышляю, – ответил Сытин. – Безделье разве отдых? Другие всю свою жизнь прожигают на пустяках. Разъезжают, кутят, проигрываются, стреляются. Разве для этого человек создан? Да вам ли об этом говорить? Больше вашего супруга едва ли кто вообще работает. Меня тут нелегкая принесла мешать ему. Вы уж простите меня, Екатерина Павловна, я скоро уеду…

– Да что вы, что вы, Иван Дмитриевич. Мы очень рады, Алеша так скучает по России. Он с нетерпением ждал вас. И все ваши каталоги перечитал и подчеркивал: красным карандашом – то, что хорошо, синим – то, что не очень хорошо.

– Зачем выдаете мои «секреты»? Я своего мнения, своего взгляда на работу товарищества Сытина не спрячу. Мы еще с Иваном Дмитриевичем потолкуем. Но он, как я понимаю, отлично знает, от чего польза и что такое вред.

– Иван Дмитриевич, сколько у вас деток? – спросила Екатерина Павловна.

– Не так много, – отвечал Сытин скромненько, – только один… десяточек!

– Что-о? – Горький чуть не поперхнулся.

– Вы шутите? Не может быть!

– Чего тут шутить, десяточек. До дюжинки моя Евдокия Ивановна не дотянула.

– Молодец ваша Евдокия Ивановна! Молодец! – похвалила Екатерина Павловна.

– А он чем не молодец?.. Один… говорит, десяточек! Ха-ха! Еще бы вам, Иван Дмитриевич, второго десятка недоставало!.. – Горький искренне смеялся, представляя себе Сытина в кругу десяти собственных детей.

– Я их как-то и не замечал… – начал было рассказывать Иван Дмитриевич, но Горький перебил:

– Погодите, погодите, Иван Дмитриевич, давайте-ка по бокалу за весь ваш десяточек сразу!..

– Я их почти не замечал, – продолжал Сытин, – да и сейчас за делами, за хлопотами мне не до них. Пока вырастали, Евдокия Ивановна с ними возилась. А теперь о детях и разговору нет. Старшая дочь замужем. Муж ее – медик по образованию, Благов, ответственный редактор «Русского слова», сыновья – Николай, Василий, Владимир, Иван – все четверо женаты и все приспособлены к делам товарищества. Два сына в парнях гуляют, три дочери учатся. Вот так и живем.

– Иван Дмитриевич, у меня есть вам предложение, – обратился к нему Горький, – вы иногда за границей демонстрируете на выставках свои образцовые издания. Не забывайте выставлять свой портрет, а еще лучше – семейный; в окружении вашего «десяточка». Ей-богу, здорово заинтересует всех. Да вам за одно это золотая медаль полагается!..

– Алеша, вы своими шутками можете обидеть человека. Нельзя же так! – заметила Екатерина Павловна.

– Ничего, Сытин свой человек и шутки он приемлет.

Горький показывал Сытину свою библиотеку, а также коллекцию монет, и сожалел, что не имеет кожаных денежных знаков, когда-то выпущенных каргопольцем Барановым на Аляске. На рубле выпуска тринадцатого года были изображены первый из дома Романовых Михаил и с ним в полупрофиль Николай Второй.

– Символическая монета! – сказал Горький, показывая Сытину этот рубль. – Запомните, Иван Дмитриевич: два царя – первый и последний. Николаю быть последним. Это многим понятно, а еще более многим желательно. Пятый год в памяти. Уроки учитываются, силы крепнут, удар будет сокрушительный.

– Чему быть – того не миновать, – неопределенно ответил Сытин.

Горький не позволял Сытину скучать, каждый день выходил с ним на прогулку по острову. Достопримечательностей особенных нет, места, связанные с легендами о далеком прошлом Италии, не слишком волновали его и только утес над морем, откуда сбрасывали владельцы невинных рабов, а цезари – провинившихся жен, – этот утес запомнился Ивану Дмитриевичу.

Однажды, при тихой погоде, Горький и Сытин, набродившись, сели отдохнуть около древнего заброшенного монастыря, где когда-то курился фимиам, возносились славословия, собирались деньги с верующих, где жили припеваючи слуги римского папы, покорные ему и неаполитанскому кардиналу. И здесь снова возник у них разговор о религии. Горький сказал, что, по его мнению, равнодушный к религии народ – это американцы. Потому что уровень техники там высок, а технические достижения идут от науки, которая не в ладах с «божьим соизволением». Затем, фетиш американца – это доллар. Доллар превыше бога!..

– Иуды искариотские, если так, – заметил Сытин.

– Деловитость – вот их бог, – продолжал Алексей Максимович. – Но если правящему классу понадобится укрепить религию, они не пожалеют средств на пропаганду библейского бога, вознесут его выше небес. Вы знаете, Иван Дмитриевич, нашего нижегородского мельника Бугрова? – спросил Горький.

– Как же, как же, встречался. Богатейший человек! Когда-то он был в очень близких отношениях с Витте.

– Я хочу сказать, что Бугров – старообрядец до мозга костей, – продолжал Алексей Максимович, – фанатик необыкновенный. Этот миллионер объединил вокруг себя огромную секту и, спасая ее от преследований, глушил всех чиновников, больших и малых, взятками. Так за сотни тысяч рублей приобретал он право на существование своей секты. И синод против Бугрова, вернее против его денег, бессилен. Секта разрослась в десятки тысяч «беспоповцев». Бугров так популярен в многотысячной среде своих почитателей, что по его призыву люди пойдут в огонь и в воду. Если он захочет около станции Сейма, где находится его мукомольная фабрика, построить новый Китеж-град, фанатики построят. Так силен «бугровский бог», отвоеванный им у синода и правительства за крупные взятки.

– Знаю я его, этот тип с покойным Шараповым близко сходился, – сказал Сытин, – а меня не раз он пробирал за то, что я чужие головы забиваю безделушками. Он имел в виду мой лубочный товар. Я спорил, доказывал ему, что к умственной литературе должна быть перекинута через овраг невежества какая-то переходина, мостки, иначе говоря. И что этой переходиной был наш лубок… Да, я сам слыхал от Бугрова, что он не ценит свои миллионы и что деньги ему нужны – заткнуть чиновничьи глотки. «Богатых староверов синод не трогает», – так он сказал мне однажды. Странные люди на Руси водятся. А почему же, Алексей Максимович, вы своего бога не доделали? Испугались вашего Ленина? или что?.. – снова затронул Сытин этот для обоих щекотливый вопрос.

– У Ленина сильна логика, – заговорил весьма неохотно Горький, – могучая правда на его стороне. Я обещал вам прочесть его письма по этому поводу.

Горький достал из кармана пиджака ленинские письма, недавно полученные из Кракова.

– Вот что он мне пишет: «С точки зрения не личной, а общественной, всякое богостроительство есть именно любовное самосозерцание тупого мещанства, хрупкой обывательщины, мечтательного „самооплевания“ филистеров и мелких буржуа…» Простите, Иван Дмитриевич, дальше не стану я цитировать вам ленинские слова. По совести сказать, я оказался неважным марксистом, и после ленинских писем устыдился и сказал: – хватит!.. Я не Бугров и не апостол Павел… У графа Толстого, непревзойденного писателя, была слабинка в его проповедях, – так зачем же мне играть в богоискательские прятки, лазать в чужие норы, где человеку-атеисту не место… Ленин прав. Он и Толстому не прощает ни народничества, ни анархизма, ни его проповедей… К слову сказать, Иван Дмитриевич, это и вас касается: меняйте направление, давайте народу книгу не вредную, не слезоточивую, а бодрую; дайте народу понятие о его праве, о путях, ведущих к свободе. Не бойтесь рисковать. Вы человек с миллионами, а это значит неуязвимый… И не падайте духом, не ищите того, чего нет.

– Эх, Максимыч, – с горечью проговорил Сытин, – столько лет прожито. За шестьдесят… А как же с богом-то? Без него мне нельзя, а кто он, так и не знаю, ей-богу, не знаю!.. Какая страшная заковыка: не искать того, чего нет, казалось бы, на что проще! Значит, и не делать того, во что сам не веришь, а приходится. Семь тысяч пудов бумаги ежедневно расходую, а сколько идет впустую, на ветер, – до сих пор подсчитать не удосужился… А на моем деле, знали бы вы, Алексей Максимович, как перед разными прохвостами приходилось и приходится еще и еще изгибаться, извиваться. Может, не меньше того же Бугрова бросать деньги в чиновничьи глотки, чтобы дело двигалось, чтобы сытинские издания были в каждой избе… Достиг, да, а теперь меня и это не устраивает. А может, делал я не то, что нужно? Душа из сил выбилась, но просится дальше, хочет большего простора, обширного дела…