Чтение онлайн

— А кто же тебя подстрелил?

— А Бог его знает.

— Встань, расселся здесь, как равный с равным! — не сказал, а выкрикнул уже рассерженный Смирнов. — Порядку вас не научили, так я разом научу.

Степаненко встал.

— Я попрошу вас, начальник, разрешить хотя бы немного опереться на стул — нога очень болит.

— Выстоишь, никуда не денешься.

Следователь вызвал конвоира. Когда тот явился, Степаненко попросил:

— Мне бы доктора…

— Иди, иди, тебя подлечат и без твоей просьбы.

Смирнов сделал знак конвоиру. Тот резко дернул Степаненко за рукав, подтолкнул вперед:

— Ну, пошли!

Конвоир вел узника не в камеру, а куда-то по коридору. Гулко отдавался каждый шаг. Вот конвоир толкнул дверь, еле заметную в полумраке. Блеснул яркий свет, и не успел Степаненко зажмурить глаза, немного присмотреться, как сильный удар в спину бросил его на землю. Только услыхал два слова конвоира:

— Принимайте, вы.

Степаненко полетел кувырком через каменные ступеньки и едва не потерял сознание, когда упал на цементный пол, сильно ударившись раненой ногой. Он услышал чей-то хохот, затем до его донесся голос конвоира:

— Не умеете принимать, раззявы!

Сказал и хлопнул дверью. А рядом кто-то хохотал. Воздух был страшно прокурен. Серые клубы табачного дыма нависли над самым полом.

— О! Кумовья нам нового фраера прикатили! — послышался чей-то голос под одобрительный гул.

Степаненко с трудом приподнялся на колени, попробовал встать, но не смог. Перед собой он видел обнаженные, потные тела, чувствовал вонь и смрад никогда не проветриваемого помещения, в котором живет своей жизнью скопище разного рода человеческого отребья.

Его взяли под локоть:

— Ну, ну, шевелись, смелей, смелей… Вот так, вот так… Ты что, ходить разучился?

Неожиданно сильный удар в грудь отбросил его назад. Едва поднимался, снова попадал под чьи-то кулаки. Его били, перебрасывали из рук в руки, толкали на острые углы стола. Сопротивляться не было смысла — он не мог стоять на ногах.

Наконец раздался возглас:

— Хватит с него! Для первого раза…

Бросив узника на пол, палачи занялись тем делом, которым, видимо, занимались до того, как в их руки попал Степаненко. Они играли в карты.

«Ага, я в пресс-хате», — понял Степаненко, когда от него отстали. Отмолотили его здорово, ничего не скажешь. Максим боялся, что ему повредят рану, сорвут повязку, что вызовет кровотечение. К счастью, этого не случилось.

Теперь Степаненко с сожалением вспоминал свою прежнюю камеру, где он был в одиночестве. Нынешняя камера, более просторная, имела по четыре трехъярусные кровати вдоль стен и она была битком набита людьми.

Среди арестантов выделялись трое. Одетые в телогрейки и хлопчатобумажные брюки, они имели внешность бывалых зэков. По строгости тона и властному выражению лица одного из этой тройки можно было судить, что он здесь за пахана.

Лязгнула дверь. Все тот же прыщавый старшина принес постель и ложку с кружкой. Он молча бросил все на свободную нижнюю койку в углу возле унитаза. Степаненко понял, что постельные принадлежности для него.

Свободных коек больше нигде не было, так что выбирать не приходилось. Заправив постель и улегшись на ней, Степаненко закрыл глаза и прислушивался к разговору, отдельным азартным выкрикам сокамерников.

«Что за люди? На что они способны? Среди подобной братии встречаются психически неполноценные, не говоря уже о деградированных, опустошенных, жестоких, а то и садистских типах… Надо быть готовым ко всему».

На соседней койке лежал старик совсем преклонного возраста. Шамкая беззубым ртом, заметил:

— Сейчас молодые наглые пошли. Такого бардака раньше не было. Тебя звать-то хоть как?

— Петр, — ответил Степаненко. — Петр Петрович…

— Я уже, Петя, по зонам больше двадцати лет. И везде к старикам уважение и почет был. А теперь стали как звери, как собаки: бросаются стаями на одного…

— Эй, парашник! — раздалось у стола. — Закрой хлебало, а то меня сейчас вырвет!

Старик умолк, отвернулся к стене.

Степаненко понял, что некоторое время ему придется жить двойной жизнью: входить в доверие к старшему здесь, обманывать, изворачиваться, следить за каждым своим словом, за поведением окружающих, не зарываться на первых порах, но и не давать повода, чтобы унижали… Нет, тут не расслабишься, тут постоянное психическое напряжение…

Степаненко скорчился на кровати, попробовал заснуть. Но мысли не давали спать. В СИЗО он попал случайно, это ясно. Но в чем его обвинят? Не могут же человека держать под стражей только за то, что у него нашли пулевое ранение… Странно все это…

От душного, спертого воздуха разболелась голова. Крики, стуки, непрерывный гам в камере не давали возможности расслабиться, раздражали до ломоты в суставах.

От всего этого Степаненко почувствовал себя одиноким и беззащитным, как никогда. Никому он не нужен в этом мире, в который он попал случайно, без вины… Этот мир, мир проклятых и позабытых людей, был враждебен ему.

Где-то за мрачными серыми стенами была другая жизнь, ярко светило солнце, по улицам гуляли беззаботные, а главное — свободные люди…

Черная тоска и грусть овладевали Максимом-

Вечером была еще одна стычка. Один из подследственных, разбитной, вихлястый, подошел к Степаненко, присел на койку в ногах, участливо спросил:

— Что менты шьют тебе, кореш?

— Да хрен их знает… — буркнул Степаненко, не особо расположенный к болтовне.

— Тебя звать-то хоть как? — все так же участливо спросил вихлястый, почему-то щупая ткань брюк.

— Петр Петрович.

— Ах футы-нуты! Петр Петрович! — вихлястый вдруг сорвался с койки и, приседая как в гопаке, прошелся по свободному пятачку в камере.

Пройдя таким образом круг, вихлястый опять подошел к Максиму.

— Деньги у тебя есть?

— Сколько есть, все мои, — уже сурово проговорил Степаненко.

— А то бы одолжил. Скоро отоварка, а у нас ни шиша. Кстати, ничего костюмчик у тебя.

— Он мне самому нравится, — спокойно сказал Степаненко, понимая, что вихлястый неспроста крутится возле него. Вот еще двое поднялись со своих мест и подошли поближе. Нет, надо быть начеку.

— Махнем не глядя, а? Махнем? — парень настырно лез на конфликт. — Я тебе свой пиджак, а ты мне — свой.