Чтение онлайн

Надо мной стояла мама — не заметил, как вошла, — очки сползли на кончик носа, она смотрела то в стекла, то поверх них, будто никак не могла меня рассмотреть, будто удивлялась мне, как чуду заморскому.

— Штраф двадцать рублей — раз. — Мамин палец с аккуратным лакированным ноготком щелкнул счетами (счеты всегда у нее под рукой). — Штраф двадцать рублей — два. — Снова косточка скользнула по железной спице. — Папе сообщили на работу, у него неприятности. — Сразу несколько косточек начинают и тут же заканчивают свой бег — три.

С каждым щелчком счет моих провинностей рос. «А если просчитать всю мою жизнь, — подумал я, — сколько будет?»

— А все из-за того, что ты не умеешь друзей выбирать, — подвела всему итог мама. — А может, тебя в секцию записать? Кстати, у меня есть знакомый тренер, хочешь, я ему позвоню?

Мне почему-то расхотелось рассказывать о том, что произошло вчера. Однако я решил для себя: никогда, никогда больше не расстраивать маму и папу.

Целый месяц я вел себя почти идеально. Почти — это потому, что все-таки один раз ходил в Березовку в гости к Алексею Петровичу. Он себя чувствовал неважно, поэтому к нему приехала дочь с Украины. Заходим, а она чемодан распаковывает, корзинку раскладывает. В корзинке яблоки, персики, сливы. Нас сразу усадили за стол угощать, но мы только по одному яблоку съели, больше не стали.

Татьяна Алексеевна говорила, что поживет в Березовке лето, поухаживает за Алексеем Петровичем. Но какая она ухаживальщица, хоть и дочь, а старенькая уже.

Потом, когда они начали говорить про свои семейные дела, мы пошли в другую комнату, прохладную. На окне кустился столетник и тянулись к свету какие-то розовые блеклые цветочки, прыгала в клетке канарейка. На стене — фронтовые фотографии, аккуратно вставленные в рамочку под стекло. На них Алексей Петрович молодой, чуть старше Генки, в папахе и с лихими, как у Чапаева, закрученными вверх усами. Вот стоит со своими боевыми товарищами, улыбается, а сзади два бойца лошадь распрягают — пушку тащила. На колеса грязь налипла. Вообще у Алексея Петровича много интересного. Есть самая настоящая шашка. Он разрешал нам подержать ее. Да, такой не просто было размахивать — тяжелая.

И еще запомнилось в тот день — Татьяна Алексеевна сказала Алексею Петровичу:

— Может, продадим дом да уедем, чего жить бобылем?..

А он отшутился. Дескать, здесь он человек нужный и его ждут в скором будущем большие дела. При этом он многозначительно посмотрел в нашу сторону. Будто не только его, но и нас ждали большие дела. Было непонятно, что он имеет в виду. Объяснять же он ничего не стал, заметил только:

— Мы уже все обдумали с нашими деревенскими ребятишками.

Мне всегда снижают оценку за то, что я отвлекаюсь от темы. Так вот, о моем примерном поведении. Однажды пришла из магазина мама и сказала:

— Ты будешь вознагражден за свое примерное поведение. Лопнут у вас с отцом мозги, не догадаетесь, что я такое придумала!

— Конечно, — сказали мы с папой, — откуда нам знать.

— Завтра мы едем ловить карасей. — И она принялась доставать из сумки рыболовную оснастку. — Вот — крючки, вот — леска, вот — грузила. Что бы завтра ни случилось, пусть снег пойдет или дождь — все равно едем. Утром, в девять, мы должны быть на автовокзале. Чем мы хуже, других, все ездят. Помню, была маленькой, карасей ловила. Забавно! Только поведет леску — подсекаешь. И раз — снимаешь его с крючка как миленького.

До глубокой ночи мы готовили снасти. Ночью я несколько раз просыпался и смотрел на часы. Боялся, что проспим.

Когда я встал, из кухни уже доносились аппетитные запахи. В большой чугунной сковороде потрескивали пирожки, мои любимые, с морковкой. Но только зря я им радовался. Мама поставила слишком много теста, и оно никак не могло кончиться. Когда мы толкались в дверях, маме вдруг показалось, что у нее мятое платье. Пока она гладила, часы отбили одиннадцать раз.

Жара в тот день стояла страшная. Асфальт раскалился, и, может, только полградуса не хватало, чтобы он потек, как река. Мы шли к автовокзалу, шли быстро, но только поравнялись с обувным магазином, мама воскликнула:

— Стойте! Я только на минуту!

Не успели мы понять, в чем дело, как она исчезла в толпе около магазина.

Мы стояли с папой на самом солнцепеке. Видно было сквозь папину тенниску, как тяжелеют капельки пота, стекают ручейками вниз.

— Клев пропадет, — вздохнул я.

— Ничего, — успокоил меня папа, — к обеду они, рыбы, еще больше проголодаются и не очень-то будут разбираться, где пища, а где приманка, — вот мы их и зацепим.

Подошла мама и почему-то шепотом произнесла:

— Сапоги. Зимние. На «манной каше».

— Ну и что? — сказал я. — Зачем тебе зимние? Сейчас лето.

— Только о сегодняшнем дне думаете! Надо постоять, только боюсь, нам не хватит.

— Хорошо, что не хватит, а то жарко — стоять неохота, — сказал папа.

— Мы же на рыбалку поехали, — напомнил я.

— Вы всегда так. Вам ничего, ничегошеньки не нужно! А я одна как белка в колесе! — И мама побежала к телефонной будке, потом ко второй, потом к третьей.

Мы стояли около магазина. Я в своем трико, широченном, натянутом чуть ли не до груди. Эта мамина привычка — покупать все на вырост! Хорошо, хоть рядом стоял рюкзак, — видно, люди собрались за город. Тут, как назло, еще Ленка Крутикова мимо нас продефилировала, нарядная, в белом невесомом платьице, на тонюсенькой шее красные, как клюква, бусы, свой «приветик» бросила. Я ничего не ответил, отвернулся.

Подошла мама и невесело сообщила:

— Придется на базу идти: там есть одни.

И мы потащились на базу. Сначала ехали на автобусе в противоположный конец города, потом шли мимо красных обшарпанных бараков, на одном из которых было крупно написано: «Дураки», мимо свалки. Перешли через железнодорожную линию, оказалось, не в том, где положено, месте, и какой-то старичок в выгоревшей кепке пытался взять с нас штраф — три рубля шестьдесят копеек. Это ему, конечно, не удалось. Наконец путь нам преградил забор. Отодвинув одну доску, мы выбрались на заросший лопухами пустырь. Здесь стояли два небольших здания с заколоченными окнами…

Мы подходили к этим зданиям, и тут еще собаки… целая стая свирепых псов. Псы стремительно приближались. Лай и грозное рычание все громче и громче. Спрятаться было негде. Я видел оскаленные пасти и уже представил, как пес с грязной и свалявшейся шерстью, который бежит впереди всех, бульдожьей хваткой впивается мне в ногу, срывает трико, рвет его на части. Мы остановились как вкопанные. Мама закричала, папа уронил темные очки. Звякнув о камень, они разлетелись на мелкие осколки. Жаль, очень уж красивые были. Папа обещал дать их мне поносить.