Чтение онлайн

— Сын была.

— А-а, вот оно что, — начинает понимать Прохоров. — Сын у тебя был, а она ему — жена, то есть тебе — сноха. — Прохоров радостно улыбается. — Вот оно что… — И, видя, что старик собрался уходить, поспешно спрашивает: — А где же сын-то? — спрашивает и уже готовит печаль на лице.

— Умирала.

— Погиб? — уточняет Прохоров. — Где он служил-то? Может, я его встречал? у нас казахи были…

Старик еле заметно качает головой:

— Болела… умирала… война не было… Прохоров, растерянно улыбаясь, смотрит на старика.

— Вот ведь… — говорит удивленно. Старик идет по двору.

Серый свет уже лег на землю.

Но днем солнце все же пробивает плотное небо и принимается жечь, печь, палить.

Прохоров медленно ковыляет по аулу, заглядывает в чужие дворы, прислушивается к обрывкам чужой речи.

Иногда навстречу ему попадаются женщины. Все они как одна пугливо жмутся к обочине и ускоряют шаг.

…Скисший от жары и кромешного одиночества Прохоров возвращается в свой дом.

На плоской крыше хозяйка ворошит сено. Прохоров снизу смотрит на нее: на сухие сильные руки, смуглые ноги, которые показываются из-под юбки всякий раз, когда женщина наклоняется, на безразличное к солнцу лицо.

И женщина замечает Прохорова. Несколько секунд стоит неподвижно, а потом вдруг падает ничком в сено. Так, что сухие травинки, подсвеченные солнцем, как искры костра, взлетают вверх.

— Чего это… — бормочет Прохоров и, пожав плечами, ковыляет в дом.

Травинки медленно падают… Женщины не видно, словно и не было.

Вконец одуревший Прохоров полулежит на низкой скамеечке и осторожно трогает больную ногу.

Входит хозяйка. Не глядя на Прохорова, ставит перед ним пиалу.

— Кумыс? — спрашивает он. — Хорошо. Давай.

Хозяйка вздрагивает от одного звука его голоса и, метнувшись в сторону, замирает У двери.

Прохоров смеется, покачивает головой, Разглядывает ее.

— Да ты садись, — приглашает он. — К столу садись.

Женщина не двигается. Солнечный луч освещает высокую скулу, туго обтянутую кожей, и угол сжатых губ.

— Порядки… — усмехается Прохоров, разглядывая женщину. — Интересно!.. Мне бы знать хотелось, ты думаешь о чем или нет? Вот молчишь, а что у тебя в голове творится?

Женщина не двигается. Пристально смотрит на Прохорова. Медленно поворачивается, чтобы уйти.

— Подожди, — просит Прохоров. — Чего ты…

Она покорно останавливается.

— Я же просто поговорить… Что в этом такого?

Прохоров умолкает. Пытается подобрать какие-то слова, чтобы в самом деле поговорить, как и собирался. Но — ничего не лезет в голову, да и собеседница его так неподвижна и далека… Не со стеной же разговаривать.

— Ну ладно, — вздыхает Прохоров. — Иди. У тебя там дел, наверное…

Она уже собирается уйти, как вдруг — происходит странное… неожиданное… Углы губ медленно, словно преодолевая препятствие, раздвигаются, губы отходят друг от друга, показывается белый ряд зубов — улыбка-усилие мелькает на лице женщины. Прохоров изумленно смотрит на нее, ожидая слов, какого-то жеста… Но — все кончилось в ту же секунду. Женщина сжимает губы, в глазах — испуг, ужас от собственной необычайной выходки… Фигура ее мелькает в луче солнца, падающем из дверной щели, и — исчезает…

Прохоров долго не может оторвать взгляда от двери. Упираясь спиной в стену, он сидит в полутьме, пытается понять, что же произошло, и не может. Осторожно встает, подходит к двери, приоткрывает ее и сквозь образовавшуюся щель смотрит во двор. Женщина несет котел — видимо, тяжелый, она ставит его на землю, передохнуть, стоит, застывшими глазами уткнувшись куда-то в пространство.

Что же произошло? Что же это было?.. Прохоров бесцельно бродит по дому.

Да не было ничего! Он достает из своего вещмешка тряпицу, в которую завернуты иголка и нитки. Снимает гимнастерку. Непригодными для тонкой работы пальцами долго вдевает нитку в ушко иглы… Складывает края распоровшегося шва…

За этой работой его застает старик: коротко взглядывает на Прохорова, просовывает голову в дверь и кричит что-то во двор.

Женщина появляется мгновенно, словно сплетается из воздуха.

— Дай, — говорит старик Прохорову и кидает гневный взгляд на женщину.

— Да ладно, — бормочет Прохоров. — Чего там… — Но протягивает женщине гимнастерку, сует в руки комком, не глядя. — Иголка… не уколись… — И, освободившись от гимнастерки, не знает, куда деть себя, голову, руки, глаза.

Старик разгневан страшно, лицо бронзовеет, становится резким, он добавляет еще какие-то слова, которые окончательно уничтожают женщину, — Прохорову кажется, что она даже ростом стала меньше. Слава богу, ему хватает сил молчать.

Старик оглядывает комнату — напоследок, все ли в порядке — и уходит.

Женщина сидит в своем углу, склонившись над прохоровской одеждой. Видно только, как двигается рука, игла пронзает ткань. Потом голова склоняется совсем низко, женщина перекусывает нитку, губами почти касаясь гимнастерки. Поднимается…

— Положи там, — вдруг хрипло говорит Прохоров. — Я возьму.

На другой день она сидит во дворике возле котла с кипящей водой, помешивает варево, колени туго обтянуты шелковым пестрым платьем, Прохоров не видел этого платья прежде.

Он медленно бродит по двору, изредка поглядывая на женщину.

Она сидит, втянув голову в худые плечи.

— Слушай-ка… — Прохоров останавливается перед ней, между ними — дымящийся котел. — Вот что… — Он откашливается. — Может, работу мне какую дашь?

Она молчит.

Прохоров видит ее лицо, подрагивающее за пленкой раскаленного пара. Лицо медленно поднимается, прядь черных волос падает на глаза, рука отводит прядь в сторону, натягивает на лоб белый платок…

— А? — настаивает Прохоров.

Женщина легко вскакивает, исчезает в доме и уже через секунду стоит перед Прохоровым и протягивает ему пиалу.

— Кумыс? — уныло спрашивает он. — Хорошо. Давай.

Раздается скрип — за тополями показывается арба.

И Прохоров вдруг поспешно, словно боясь, что его поймают, ковыляет к дому. Всем телом неуклюже наваливается на костыль, расплескивает кумыс.

Лошадь втягивает арбу во двор. Хозяева повторяют свои ежедневные действия: женщина забирает у старика лошадь, он что-то говорит ей, она отвечает — коротко, одним словом.