Чтение онлайн

— Между прочим, кровную месть мне обещал твой Голован, — заметил князь.

— Значит, деваться некуда. Сейчас придет и добьет тебя, — веселилась Шуша.

Позже заговорили о другом.

— Мне твоя жена очень понравилась, — призналась словоохотливая гостья. — Только какая-то печальная. Все ты виноват. Привык к наложницам небрежно относиться, а хорошая жена другого обращения требует.

— Это какого же? — Ему стало интересно.

— Ее тоже завоевать надо.

— Ты же говоришь, что я не привык к этому.

— А привыкать не надо. Чужое войско побеждать умеешь. Вот и тут как с чужим войском. Если захочешь, обязательно все как следует придумаешь.

Сравнивать завоевание жены с военным сражением было столь непривычно, что Дарник не нашелся что ответить.

Наговорившись с раненым, Шуша вспомнила про мужа:

— Пускай войдет, что, зря ехал?

Голован, названный так из-за своей шевелюры и бороды, делавшей его голову вдвое больше обыкновенной, явился со своими новостями:

— Твои гриди вот-вот взбунтуются. Гридницы и конюшни переполнены, а запасов на всех не хватает. Как зимовать собираешься?

— Пускай об этом его тиуны хоть раз толком позаботятся, — сказала Шуша.

— Я уже завтра вставать собираюсь, — оправдывался Дарник.

— Не дури, — бросила толстуха. — В кои веки отдохнуть привелось, так и отдохни как следует. Похитрей надо быть. Не знаешь, что ли? Прикинься немощным, а сам все зорко на ус наматывай.

— Она научит. — Головану даже неловко стало за распоясавшуюся жену.

Но, действительно, пора было приступать к текущим делам. Притворяясь по совету Шуши все еще немощным, Рыбья Кровь созвал всех воевод, тиунов и городских старейшин.

— Скоро зима, как будем зимовать? — задал князь главный вопрос.

Все в один голос заговорили, что не только гридницы, но и сам город сильно переполнен пришлым людом.

Когда год назад из Туруса стали во множестве пребывать перехваченные с торговых судов словенские рабы, лишь половина из них убыла дальше в свои родные края. Те, кто остался, жили в основном попрошайничеством, отрабатывая еду нехитрой колкой дров и перетаскиванием тяжелых грузов. Некоторые поступили на службу за те же харчи к зажиточным липовцам и семейным войсковым вожакам. Большинство же из них первую зиму провели ночуя со скотиной в хлевах и конюшнях. Сейчас предстояла вторая подобная зимовка, вот только бездомников стало в два раза больше, чем прежде, к ним еще прибавились сотни ополченцев, не захотевших уходить в родные селища.

— Сколько за лето срубили новых изб? — спросил Дарник Фемела.

— Девяносто. Тридцать отправили в лечебницу, шестьдесят развезли по вежам, — отвечал наместник.

— Сколько в городе лишних коней, без запасов овса и сена?

— Три с половиной сотни. — Ромей знал любовь князя к точным числам.

— Завтра вторую крепостную смену на отдых не отпускать, — распорядился Молодой Хозяин.

Назавтра по всему городу стоял крик: гриди второй крепостной смены отлавливали в посаде бездомников и волокли на Войсковое Дворище. Под горячую руку попадались и те, кто служил в богатых домах.

Всего на Дворище согнали больше трех сотен рабов. К ним вышел князь. Стоял, облокотившись на перила крыльца, и молчал. Под его взглядом установилась напряженная тишина.

— Теперь вы больше не рабы, а войсковые закупы, — объявил им Рыбья Кровь. — Полсотни домов в сторожевых вежах ждут вас. Вы будете жить по пять-шесть человек в одном доме. Кому не понравится, может взять топор и до снега срубить себе отдельную избу. Кто самовольно уйдет оттуда в первый раз, получит двадцать плетей, во второй — будет повешен. Все ясно?

— Да какой же ты освободитель после этого! У хазар в рабстве лучше, чем у тебя! — раздался чей-то истошный крик. — Ты же всех нас отпустил на свободу!

— Вы и сейчас можете идти на свободу, — вынес приговор Дарник. — Заплатите в казну тридцать дирхемов и идите.

— А те, кто без этой виры ушел, те как? — завопил следующий бездомник.

— Они оказались поумнее вас.

— А я у хозяина работаю, то как? — спросил более спокойный голос.

— Если хозяин заплатит за тебя тридцать дирхемов, то можешь остаться.

— Да нет нигде такого закона — над свободным человеком измываться! — Из толпы к крыльцу выскочил тщедушный мужичонка и картинно разорвал на груди рубаху, маленький ошметок грязи попал князю на грудь. Многие испуганно ахнули, зная, что Рыбья Кровь совершенно не выносит прикосновений к себе посторонних людей, а уж тем более брошенных комков грязи.

Дарник чуть щелкнул пальцами. Двое арсов подскочили и схватили мужичонку. Гриди, стоявшие по периметру двора, обнажили мечи. Толпа отшатнулась. Несколько мгновений — и, суча ногами, мужичонка уже болтался в петле. Все оцепенело смотрели на его раскачивающееся тело.

Так осуществлял Дарник свой замысел по обеспечению своего войска дармовой трудовой силой. Прежде чем закупов под охраной на телегах отправили в дальние вежи, всех старательно переписали с отметкой места, куда направили.

Корней ерничал:

— Вот она, настоящая княжеская ласка. Не боишься, что в вечевой колокол ударят?

Ему вторил Фемел:

— А не побегут ли от твоей крутости те смерды, что вышли к нам из лесов?

— Лишь бы побежали из Липова остальные бездомники, — говорил Дарник.

В самом деле, многие из спрятавшихся рабов вспомнили, что рядом находятся более «добрые» княжества, и поспешили отправиться в Корояк и Остер.

Следом за бездомниками из города потянулись пятьдесят сыновей коренных липовцев: им князь определил служить в дальних вежах.

— Пусть узнают, что такое воинская служба, — решил Молодой Хозяин.

Некоторые из липовцев пытались откупиться или выставить вместо себя другого родича, но князь был непреклонен:

— Не беспокойтесь, остальные тоже послужат. Лишней эта наука ни для кого не будет.

С рабынями было проще. В городе давно ощущалась нехватка женщин, поэтому все пленницы и освобожденные рабыни быстро находили свое пристанище. Чтобы пополнить войсковую казну, Дарник назначил за каждую рабыню виру в десять дирхемов, говоря, что столько стоит одна доставка их в Липов. От владельцев, которые не смогли заплатить и этого, рабынь перевели в княжеские мастерские.

Привезенные дети-сироты шли по одному дирхему за каждого и тоже, в случае неуплаты приемными семьями, переводились в княжеский приют.