Чтение онлайн

Я не успела вымолвить ни слова, и Джерард молчал, когда вдруг пошатнулся, поднимая перед лицом руки. Я поняла, наконец, что вижу, и из груди вырвался то ли крик, то ли вздох. Он весь оковывался бронёй коры, что твердела и разрасталась поверх его тела. За его спиной невозможно скоро подымался высокий ствол, выстреливали побеги, тотчас обращаясь мощными, устремлёнными к небу ветвями.

Вид творимого колдовства обездвижил меня, точно я сама опуталась корнями и побегами.

— Мы не люди и потому держим слово, смертная, — с гневным смехом обратилась ко мне сидхе. Я же оцепенела от горя и не могла ей ничем ответить. — Узн`аем, в которую цену пойдёт твоя любовь за ожидание? И надолго ли хватит твоего века? Ведь ждать тебе немало — до той поры, пока не выйдет срок нашему колдовству!

Черты их коверкало болезненной гримасой гнева — и горечи?; выс`око вознёсся серебристый ясень; я видела теперь лишь плечи, руки и лицо Джерарда, но и они скрывались в западне ветвей. Черты его онемели, и только не успевшие померкнуть глаза смотрели на меня с прощальной тоской, больнее самого долгого крика.

Под плащом я отыскала кошель, а в нём — веточку, нежную и благоуханную, как на заре Бельтайна… кажется, целую жизнь назад, да и жизнь та была будто бы и не моею вовсе.

«Так вот к чему был твой подарок, Королева».

Казалось, что я вижу её ободряющую улыбку.

С удивлением, не страхом, я следила, как веточка прикипела к ладони, как проросла сквозь — ничуть не больно, только странно. Сквозь меня проходили токи иной и непонятной жизни, я вдруг взмыла над землёй, над сидхе, выше, к небу, к Джерарду, к его ещё не исчезнувшим глазам.

Я ощущала неподвижность, не мёртвую, но иную, нежели постижима для человеческой плоти. Я не слышала и не видела сидхе, я протягивала к Джерарду свои руки-ветви. И в какой-то миг мы коснулись друг друга и соединились, срослись этой новой плотью. Я смогла, я успела. И в нас звучала наша общая дрожь.

* * *

Сбылось по навороженному, по предсказанному. Смутные видения обратились явью.

Безгласные, немые, мы сплелись корнями, ветвями, вросли в древесную плоть, в древесную кровь.

Заволакивало небеса ненастьем, за ним прилетали зимние ветр`а, нас омывали вешние воды, и солнце касалось юной листвы. Так повторялось раз за разом, по дороге времени катилось годовое колесо. Оборотам его я не вела счёта. Время стало иным. Сознание дремало, погрузившись в дивные сны, где я растворялась в мире, всё больше теряя себя самое. Я всё глубже погружалась в эти нечеловеческие сны, забывая себя, входя в мир, как входит в почву вода, — необратимо.

Одна лишь связь не отпускала меня вовсе, не позволяла исчезнуть бесследно, невозвратно, и я возвращалась, притянутая этой связью, и оживали разум и память.

Мой голос был тих и слаб, как шелест листвы, и прозрачная медленная кровь тогда текла скорее. Но что это — день или новая весна? Дремлющая душа томилась в тяжко неподвижном теле; я страшилась однажды не очнуться вовсе.

Но другая душа, слитая с моею, звала, и отдаляла забвение. И я звала, звала в ответ, и стремилась обрести власть над сонной оцепенелостью тела, тянулась к нему.

Когда утомлённый разум заблудится в древесных снах? И не сон ли я вижу, бесконечно затянувшийся плен предсмертных видений? Не потому ли тело моё неподвижно и немо, что давно мертво, и проросло корнями, источено подземными водами? Не одно ли смертельное желание моё заставляет звучать голос Джерарда вновь и вновь? Я давно забыла ответы, и хотела лишь верить в то, что голос его не утихнет, покуда душа моя ещё способна слышать.

Новая жизнь

Тут голос королевы фей

Сказал грознее грома:

— Клянусь, во всей стране моей

Нет парня лучше Тома.

Но коль девчонку в эту ночь

Не победили феи,

Пускай уводит парня прочь -

Её любовь сильнее.

Солнце палило с неслыханным усердием, точно бы на небесах разом зажглось пламя сотни кузниц, где, верно, ковались мечи для небесного воинства. Знать, наверху, как и на земле, не всё было ладно. Словом, стоял один из таких жарких дней, что выпадает раз в десятилетие. Мужчины обливались п`отом и кляли, на чём свет, молодого вождя, которому и дела нет, что заставляет честн`ой народ гнуть спины в этакую адскую жару.

— Ну ровно черти жарят на сковородке! — ругался здоровяк Шеймус. Домотканая роба стояла на спине коробом, просоленная насквозь.

Тюкали топоры, то тут, то там временами рявкал надсаженный голос, с треском и шумом листвы рушились подрубленные деревья, тут же отсекали ветви, разделяли стволы и отвозили готовый лес.

Отряженный наблюдать за работой молодцеватый хлыщ поначалу бодрился и покрикивал на угрюмо молчавших мужчин, но вскоре спёкся в своём щегольском тряпье. Сперва отсиживался в теньке, но тенёк всё отодвигался по мере вырубки, и мерзавец, наконец, вовсе куда-то улизнул освежаться, предоставив работникам возможность крыть себя, этакого неженку и белоручку, во все корки.

— А что свои, что те, кой чёрт разницы? — ворчал Пэдди Меньшой, бычьей силы и выносливости коренастый малый с продублённым до красноты лицом. Его родитель, в честь которого Патрик был назван, уже едва тягал ноги, а сам Пэдди не так давно праздновал рождение первого внука. — Жрут с золота, дрыхнут на серебре да знай распоряжаются из своих замков. Тьху! — И Пэдди подкрепил своё презрение совсем не метафорическим плевком.

— Нет мира на земле! — опершись на длинную рукоять топора, сокрушённо кивал своему Колум, тихоня и трезвенник к вящему неодобрению соседей.

— Ну, завёл проповедь! — оборвал его Пэдди и заорал: — Куда прёте, черти? Хмырь сказал: отсель досель рубать, а вы куда вломились? Здесь работы мало?

— Как по мне, так и вешки надо бы подвинуть, — хмыкнул вертлявый Торлах, поспевающий появляться и тут, и там, бросить шутку, глотнуть сидра из чужой фляжки — свою он берёг, — словом, переделать сотню дел, только б увильнуть от работы. — Чего он, прямо-таки и запомнил, куда воткнул? Деревья-то — эвона, все одинаковые!

— «Одинаковые»! — передразнил Шеймус. — То-то ты и валишь всякую мелкую дрянь — этим, что ль, стены латать будем? Так оно не от тычка — от плевка развалится. Сам ведь первым побежишь в крепость свою шкуру прятать, когда хвост загорится!

— Что так, что эдак пожгут, — хмуро вякнул кто-то. — Делят-рвут, никак не уймутся. Не при нас, уж точно. Господ`а воюют, а нам чего? Не всё одно, перед кем спину ломать?

Недовольного вскорости заткнули, судя по шуму — кабы не кулаком под дых.

После долгих препирательств мету всё же присудили переставить — жарило и впрямь как грешников, понуждая стихнуть доводам даже самых совестливых, лишь тенорок Колума ещё о чём-то увещевал, но блажного, как водится, не слушали. Ну его, в самом деле.