Чтение онлайн

— Что? Именно сейчас? Проклятие! Людовику приспичило воевать именно теперь, когда я…

Он умолк, только его щеки напряженно подрагивали.

— Да, теперь, — с нажимом произнесла Мод. — Ты ведь не так давно и сам рвался отличиться на поле брани. И, учитывая ситуацию, тебе надо показать, что ты способен не только захватывать замки вчерашних союзников, но и в состоянии проявить себя в настоящей войне. Ты английский принц, ты зависишь от своей власти. Это твой долг, если ты хочешь однажды стать королем! Поэтому тебя должны волновать не утехи с Милдрэд Гронвудской, а возможность укрепить свое положение. И я говорю: оставь ее. Хотя бы на время. Может, это и к лучшему — так она скорее свыкнется со своим положением. А вот король Людовик должен быть уверен, что Констанция все еще твоя жена и что он будет сражаться бок о бок со своим родичем, а не с извергом, который искалечил принцессу и готов отказаться от военной кампании ради удовольствия барахтаться в постели с саксонкой. Кстати, как там сама Милдрэд? Она тут такой шум подняла, все мои люди слышали ее крики. Поэтому я не желаю, чтобы она здесь оставалась. Это мое условие!

Юстас кивнул, но промолчал. Думал о чем-то своем, глаза его были пустыми и безжизненными. И так как его молчание затягивалось, Мод сказала, что с его стороны было бы благородно позволить Милдрэд присутствовать на погребении родителей.

— Нет! — резко отмахнулся принц и внимательно поглядел на мать. — Она еще не знает, что и Эдгар, и леди Гита погибли. И я был бы признателен, мадам, если бы она не узнала об этом как можно дольше. Вы меня понимаете?

Мод его поняла: ее сын подчинил девушку, шантажируя жизнью родителей. Умно. Но и глупо. Ибо подобное долго не скроешь.

— Ты, кстати, распорядился насчет погребения барона и его супруги? — спросила она.

Юстас отвечал как-то вяло и без интереса: всем займутся тамплиеры. Поскольку Эдгар все еще числится в их братстве как конфратер, то они берутся похоронить его как члена ордена в своей церкви в лондонском Темпле. А леди Гиту похоронят в монастыре Святой Хильды, которому она столько покровительствовала при жизни. Так что все будет, как и должно, храмовники вполне справятся, за всем присмотрят и позаботятся о том, чтобы выплатить Юстасу, который взялся опекать юную баронессу, упомянутую сумму на содержание девушки. Правда, в данной ситуации слово «опекать» имело под собой совсем иную подоплеку, однако никто из храмовников не стал уточнять подробности. Ну да и так ясно: Милдрэд в руках английского принца и с этим пока ничего не поделаешь. По сути, такое положение вещей должно их устраивать: пока девушка у королевского сына, у них будут развязаны руки в управлении ее землями. Юстас даже хмыкнул, понимая, что все идет отнюдь не так плохо и свой главный трофей, саксонскую леди, он оставит у себя.

Поведав все это матери, принц сразу же перешел к иной теме — к планам предстоящей нормандской кампании. Они обсудили, когда ему выступать, где назначить сбор войск и переправу на континент. При этом принц сказал, что его люди изрядно награбили в Гронвуде и ему необязательно выплачивать им первый взнос. А вот полученную для Милдрэд сумму он вполне может использовать для военных нужд. Ведь о Милдрэд он позаботится сам. Что касается договора, заключенного тамплиерами с Юстасом, то он придаст всему этому вид некоей законности. И никто уже не будет оспаривать у ордена Гронвуд-Кастл, наоборот, все поймут, что Юстас стал союзником ордена, и даже тот же Гуго Бигод не посмеет расширять свои полномочия в Норфолкшире, когда там по воле королевского сына храмовники приобретут такую власть.

В глазах Мод, внимательно слушавшей сына, промелькнуло уважение. Бесспорно, Юстас был чудовищем, рвущимся к цели напролом, ничем не брезгующим, и там, где Стефан пекся о рыцарской чести, Юстас вел себя безжалостно и решительно. Какой король из него бы получился! Если однажды он станет королем, то с его жесткостью и упорством он живо прекратит в Англии всякие беспорядки; его не решатся ослушаться, не посмеют. Порой тот, кто внушал страх, приносит больше пользы, чем тот, кто стремится следовать законам. Однако… Увы, рано или поздно люди устают бояться. И тогда обращают взоры к тому, кто может их защитить. А такой человек имелся — мальчишка Генрих Плантагенет.

Мод взяла руки принца в свои, невольно поразившись, какие они сухие и холодные.

— Учти, Юстас, главное для нашего дома — победа над сыном этой сучки Матильды Анжуйской. Здесь же я сама постараюсь уладить все, что ты натворил. И, думаю, тамплиеры помогут мне в этом. Не тебе, но мне! Все же я племянница первых иерусалимских королей Годфрида и Бодуэна [45] и имею определенный вес в глазах храмовников.

Юстас благодарно склонился к руке королевы.

— Вы — лучшая мать, какую только может пожелать себе смертный.

— Особенно учитывая, что я потворствую твоим преступным планам. Однако и ты не забудь мое условие: я не желаю встречаться с твоей пленницей. И требую, чтобы ты увез ее из Хедингема!

Принц согласно кивнул. Пообещал, что ушлет девушку на остров Уайт. При этом на его лице появилось — королева Мод могла в этом поклясться — некое мечтательное выражение. Вслух же Юстас сказал, что на острове Милдрэд будет в изоляции и не узнает о кончине родителей.

Рыцари-тамплиеры собрались в большом зале комтурии в Колчестере для обсуждения насущных дел. Обычно орденские заседания капитула проходили благопристойно и с полагающейся велеречивостью — комтур Ричард Гастингс следил, чтобы вверенные ему братья вели себя в соответствии со своим достойным положением. Однако в тот день собрание прошло несколько сумбурно: во-первых, обсуждались кандидатуры рыцарей, которых в ближайшее время надлежало отправить морем в Святую землю; во-вторых, у всех на устах было доставшееся им богатство после неожиданной гибели конфратера Эдгара Гронвудского. Еще предстояло обсудить недостойное поведение одного из собратьев, уже вторично уличенного в содомистских наклонностях, и этот вопрос надо было решить безотлагательно, так как тамплиеры старались не выносить скандалы за пределы ордена. Обвиненный рыцарь умудрился пристать к юноше из свиты епископа Илийского, а тот успел пожаловаться своему патрону, и епископ прислал гневное послание. Все эти вопросы требовали немедленного рассмотрения, поэтому у комтура Ричарда Гастингса голова шла кругом и он даже не очень усмирял расшумевшихся тамплиеров.

Сам же комтур на собрании был непривычно молчаливым. Он все еще не оправился после известия о гибели давнего помощника ордена и его личного друга Эдгара Армстронга. Комтур знал Эдгара много лет, ценил его помощь и испытывал к деятельному саксу теплую симпатию. И вот пару дней назад он лично препроводил тело гронвудского барона в Лондон: как бывший тамплиер, собрат ордена и человек, немало потрудившийся во славу храмовников в Англии, Эдгар был погребен в церкви Темпла. Это пока было единственное, что мог сделать Гастингс для убиенного друга. Ибо ни отомстить его убийце, ни спасти дочь Эдгара он не был правомочен. Это претило комтуру, но он помнил о смирении и приказе из Лондона: ни в коем случае не вступать в конфликт с сыном короля. С одной стороны, это было понятно, но с другой… вызывало недоумение. Конечно, тамплиеры не смели вмешиваться во внутренние распри страны, где обустраивал свои дома орден. Но разве закон тамплиеров не учил, что наказать негодяя есть богоугодное дело? И вот этот справедливый закон должен был отступить там, где дело касалось сына короля.

И все же Ричард Гастингс решил, что, как только будет покончено с делами, он отправится в лондонский Темпл и похлопочет о спасении единственной дочери своего друга. Увы, этой девушке можно было только посочувствовать. Стать жертвой погубителя родни, попасть в лапы такого, как Юстас… Да смилуется над бедняжкой Пречистая Дева…

Но иных тамплиеров, похоже, трагедия в Гронвуд-Кастле не сильно опечалила. Вон как все оживлены, как жадно вслушиваются в перечень земель и владений, какие по списку перечислял брат-казначей: несколько имений в Восточной Англии с замками, плодородными землями, дорогами, выпасами, лесами, мельницами… А еще рынки, гостиные дома и торговые предприятия в Линкольншире и Саффолке, несколько прекрасно оснащенных судов, табуны, стада овец, крупный рогатый скот. Все это переходило в руки ордена до тех пор, пока Милдрэд Гронвудская остается незамужней. Похоже, это надолго, если учесть, как решительно Юстас Блуаский отверг требование ордена вверить им осиротевшую леди.

Была и еще одна задача, какую сэру Ричарду следовало бы вынести на обсуждение капитула, но он пока медлил. Дело в том, что ныне в комтурии пребывал находящийся в бессознательном состоянии раненый рыцарь, госпитальер Артур ле Бретон. Его привез в комтурию Колчестера некий бенедиктинец Метью, сказав, что сделал для рыцаря что смог, но все равно мало надежд, что госпитальер выживет, и поэтому он просит тамплиеров в свою очередь постараться сделать все возможное. Это было разумно: лекари ордена слыли лучшими в искусстве врачевания. Брат Годвин в колчестерской комтурии уж точно был таким искусником. Именно его заботам Ричард Гастингс и передал раненого госпитальера. Причем велел никому не сообщать о нем, особенно когда узнал, что принц Юстас и его люди повсюду разыскивают Артура ле Бретона. Во-первых, комтур не хотел помогать этому чудовищу Юстасу, во-вторых, храмовников в Англии давно волновал этот неожиданно появившийся тут иоаннит и они сами хотели узнать, что привело его на остров. Госпитальеры и рыцари ордена Храма никогда особо не ладили, но то, что этот рыцарь интересовал многих, что шла молва, будто он общался с самыми высокородными лордами и церковниками королевства, причем всегда тайно, заставило Гастингса предположить, что этот рыцарь наделен какими-то полномочиями. Сам он опасался, что госпитальер хотел заручиться поддержкой знати для создания в Англии домов ордена Святого Иоанна. Но пока Гастингс не разобрался во всем, он предпочел утаить, что оный рыцарь находится на его попечении. Кроме того, он помнил, что сообщил ему Эдгар Гронвудский о том, что сей рыцарь вообще хотел выйти из ордена и даже обручился с его дочерью. Но если Артур ле Бретон и впрямь порвал со своим братством иоаннитов, то для тамплиеров он особой опасности не представлял. Да и не ясно вообще, выживет ли он, ибо пока юноша находился ближе к вечности, чем шел на поправку.