Чтение онлайн

Принцесса и маркиз, оба в нарядных торжественных, черных и багровых оттенков одеждах, спустились на второй этаж Малого дворца в жарко натопленный холл, где их ждала готовая сопровождать их свита. Элла дернула за рукав художника Гармазона, что, как и все мужчины, был облачен в блестящие парадные доспехи и при мече, сказала, чтобы не зевал, нарисовал всех. По его просьбе принцесса и маркиз остановились, замерли на лестнице. Елисей Дорс и Эвилина Тальпасто встали рядом с ними по правую руку, Вертуре и Марисе маркиз сделал повелительный жест подняться к ним с принцессой, встать по левую. Все остальные построились на ступенях вокруг и чуть ниже. Модест Гонзолле, что был на удивление трезв, припал на колено в первом ряду и водрузил поперек ноги свой огромный и неудобный в коридорах дворца, задевающий за все углы, двуручный меч. Все было приготовились, положили руки на эфесы так, чтобы художник запечатлел их как более гордо и пафосно, но Рейн Тинкала внезапно задержал его. Потребовал пажа, чтобы подал пику с флажком Фолькарта, схватил ее, расправил плечи и гордо встал с краю, рядом с нарядной Оливией Кибуцци, схватил ее под локоть и как самый настоящий бородатый морской разбойник-завоеватель из книжки, с силой привлек к себе.

Когда последние сборы были окончены, Регина Тинвег в последний раз придирчиво осмотрела праздничные одежды герцогини и гостей, все ли сидит как надо, нет ли пылинок, ни мято ли, все построились в колонну во главе с маркизом и держащейся за его локоть герцогиней. Корн распахнул дверь, и процессия торжественным шагом двинулась через галерею между дворцами по коридору в сторону парадной лестницы и залов, где их уже ждали гости, музыканты и накрытые к празднику самыми лучшими блюдами от славных и не менее стойких и гордых, чем рыцари Лилового клуба, поваров Гирты, столы.

Пажи юнкерского корпуса и гвардейские кавалеры, заложив руки за спины, почетным караулом стояли по всей длине коридора. На площадках лестниц несли вахту жандармы с лиловыми бантами, на портупеях поверх нарядных латных доспехов. Тяжело и глухо гремели по ковру шаги, бряцало снаряжение. Все молча и торжественно приветствовали маркиза и герцогиню короткими кивками головы, улыбались им. Опоздавшие, те, кто считал, что он тоже достоин и кого не назначили на вахту или в почетный караул, выглядывали из комнат и залов, догоняли процессию, держась на почетном расстоянии, пристраивались следом.

В большом вальсовом зале под звуки начавших наигрывать торжественную мелодию арфы, барабана и стальной полковой флейты, маркиза и герцогиню встретили Август и Мария Прицци в сопровождении родственников и друзей. Торжественно поклонились им. За их спинами стояли старшины, рыцари и землевладельцы Гирты, как городские, так и те, кто специально прибыл по случаю мероприятия из самых дальних уголков герцогства. Народу было так много, что гостям пришлось потесниться, чтобы пропустить колонну в следующее помещение, где были накрыты большое столы и установлены почетные кресла с высокими спинками для маркиза и герцогини, которые те заняли по знаку графа Прицци. Когда все встали на положенные им места, граф зазвонил в колокольчик и в наступившей тишине епископ Дезмонд прочел молитву, осенил крестом гостей и столы.

— Благословит наш Отец Небесный всех присутствующих здесь и тех, кого нет сегодня с нами! — громким, хорошо поставленным пением в церковном хоре голосом, провозгласил Борис Дорс по окончанию молитвы. Все перекрестились и сели. Заиграла торжественная музыка. Начался банкет, за ним танцы, а после торжественный и шумный вечер.

Закончив танцевать с графиней, граф Прицци подошел к маркизу Дорсу и принцессе Веронике, поклонился им, галантно протянул герцогине локоть, предлагая следующий танец исполнить с ним. Маркиз благосклонно кивнул и принцесса пошла танцевать. Майор Тинвег, что сидел рядом, потребовал пажа с бутылкой, налил себе и Борису Дорсу, и оба перекрестились и выпили. Баронесса Тинвег сидела у мужа на коленях, облокотившись локтем о его крепкое плечо, радостно улыбалась, румянилась, что-то бесконечно говорила ему в ухо, касаясь губами его щеки. Заметив, что она уже совсем пьяна, майор отобрал у нее острый скальпель, который она вертела в руке и, ударив им по столу, отложил подальше, чтобы она не порезалась им.

Мариса стояла у окна с фужером в руке, щурилась, смотрела на дождь и огни. Ее многократно приглашали танцевать, но она не хотела, отказывала всем. Вертура, Модест Гонзолле, Оливия Кибуцци и Рейн Тинкала расположились рядом, наливали себе фужер за фужером, шумно разглагольствовали о своих подвигах и достижениях. Какие-то важные малознакомые люди обсуждали неподалеку свои торговые и государственные дела, но так и не договорившись, пошли спросить совета у принцессы Вероники, маркиза Дорса и графа Прицци, вокруг которых собралось столько народу, что к ним было невозможно подойти. Так ничего и не добившись от старших, в конце концов, они обратили внимание на сына маркиза Елисея Дорса и графиню Эвилину, что сидели на подоконнике в компании нарядных и крикливых богатых молодых парней и девиц. Подошли, как со взрослыми, серьезно и обстоятельно обратились к ним, поделились какими-то своими важными мыслями о делах, государственной службе и политике, что несмотря ни на какие потрясения и даже когда все вокруг отдыхают, никогда не отпускают этих важных, посвятивших им все свои жизни, обличенных властью, богатством и ответственностью людей.

— У меня диплом шкипера! Морской академии Мильды! — рассказывал Оливии Кибуцци, держа ее за ладонь, красовался, гордо расправлял перед ней плечи, Рейн Тинкала — я ходил на шхуне, галеасе и каравелле!

Фрейлина поджимала плечи, щурилась, лукаво и оценивающе приглядывалась к нему, радостно улыбалась его наигранным и одновременно робким ласкам, его хвастливому шумному поведению.

— Да что ты несешь! — устав от графа, громко и грубо засмеялся Модест Гонзолле, указал на изогнутый рог на поясе наследника Фолькарта — ты ей в свой этот лучше подуди!

Рейн Тинкала не понял шутки и схватился было за рог, чтобы и вправду загудеть прямо в помещении, но Вертура и барон Гонзолле вовремя отобрали у него игрушку и вручили фужер вина, чтобы он не обижался и выпил.

Уже совсем вечером растрепанная и усталая принцесса Вероника без сил упала на заваленную сырыми после веселой прогулки по парку под дождем плащами кровать в библиотеке. Уткнулась в них разгоряченным, раскрасневшимся лицом, укрылась руками от яркого электрического света. В комнатах и коридоре играла музыка, было накурено и шумно. Все были восторженны и пьяны, наперебой спорили, ругались, говорили о какой-то несущественной веселой ерунде. Маркиз Дорс сел рядом с герцогиней, растрепал ее длинные распущенные волосы с нарядной пронзительно-синей челкой, положил ей руку на спину, обратился к ней с какой-то речью.

— Ну что, нравится быть всеми любимой леди-герцогиней? — упала рядом, с экспрессией уселась на кровать, рыжая Лиза, тоже вцепилась в ее волосы, начала трепать, гладить их, как кошку или свою воздушную лисицу.

— Иди к черту! — капризно бросила герцогиня, пытаясь отмахнуться от нее рукой, едва сдерживая счастливую пьяную улыбку.

— Сама иди! — также грубо ответила ей наперсница — наслаждайся. Послезавтра уедете, и будешь еще жалеть, вспоминать всю жизнь, как тебе было в Гирте!

— Да! — внезапно важно подал голос князь Мунзе, что все это время молча сидел неподалеку в кресле, меланхолично курил свою трубку, думал какие-то свои мысли. Изрек — они были мразями, лжецами и безбожниками не заслуживающими никакого снисхождения, а у нас были зарин, огнеметы и мечи!

На следующий день, накануне отъезда Борис Дорс и принцесса Вероника зашли в гости к Вертуре и Марисе. Принцесса обняла сестру, прижалась у ней. Она плакала. Мариса обняла ее, сказала чтобы утешить.

— Ничего ваше высочество…

— Какое я тебе ваше высочество… — ответила она, призналась горестно — Анна… я…

Она хотела сказать о том, что Мариса ей родная, единокровная, сестра и ее самый близкий и доверенный друг на этой земле, и слезы горя и обиды разрывали ее сердце, но даже в своей беде она нашла в себе силы удержаться от этого безрассудства, что непременно бы окончательно разрушило ее жизнь. Она вспомнила слова Адама Роместальдуса, которые сказал он ей, зайдя в ее кабинет по какому-то важному делу и застал ее в подавленном настроении.