Чтение онлайн

— Так ведь у нас на сторожевике как было? Весь день приборка! То большая, то малая. Зато в кубрик зайдёшь — душа радуется! Всё заправлено, всё аккуратно… А здесь заглянул в кубрик на плавбазе — мама родная! Роди меня обратно! На койках бедлам, узлы с бельём, на них сидят, лежат…

— Непорядок, конечно, по твоим надводным понятиям. А сто тридцать девятая перед твоим приходом на эту лодку только что из автономки вернулась. Наморячились парни по самое «не хочу». Не до приборки им было, как пришли… В душ бы скорее… Помыться, переодеться, на чистых простынях поспать… Придётся тебе отвыкать от драконовских порядков надводной службы. А на ребят не обижайся… Без злобы они. Так, шутя…

— Ты что–то про ватник хотел рассказать…

— Да-а, — протягивая кружку с водкой Швабре — усатому коллеге со сто тридцать девятой, задумчиво протянул Гусаров. — Давай, чтобы между третьей и четвёртой пуля не просвистела…

Выпили. Занюхали хлебом, навалились на колбасу.

— Так вот я и говорю… Старпома нашего видал? Верзила, а не мужик. Носяра — во! Бордово–лиловый! Плечищи у него! Я вроде не из мелких, а всё же супротив Куренкова — мелочь пузатая! Еле–еле он, бедолага, в рубочный люк пролезает. А в межотсечную дверь прежде, чем шагнуть, примерится и так, и эдак. Смех да и только… Тужурка и не знаю, как держится на нём. Трещит по всем швам. Кабы не пилотка с «крабом» — вовсе колхозный с виду мужик. Привычку имел стоять вахту вот в этой самой телогрейке. Таскал её в лодке, не сымая. А до Куренкова в ней выгребался штурман Косолапов, тоже дылда будь здоров! Боевая телогреечка, скажу тебе! Застиранная, с дыркой на рукаве. Старпом вату в неё пальцем затыкал. Глянешь на него — не то дядька Панас из нашего колхоза «Красный партизан», не то грузчик–алкаш с овощной базы в Петропавловске — Камчатском, где мы недавно получали картошку. Куренков, как и ты — «поплавок». Пришёл к нам с крейсера «Адмирал Сенявин». А там порядочки, сам знаешь, драконовские… Корабельные переборки и те уставщиной пахнут. Куренков штурманил там. Понятное дело, пропитался уставщиной. Вот как ты, Федя… Ладно, не возникай… Поплавок ты и есть поплавок. Ну, да ничего… Оботрёшься на лодке, солдафонство твоё подводники продуют как балласт… Куренков привык на крейсере к большим и малым приборкам. Нет им там ни начала, ни конца…

— А на лодке? — перебил Гусарова боцман с «К-139». — Целый день работают…

— Вот именно — работают! Ремонтируют, красят, а у вас вся жизнь на стальной махине, окрашенной в шаровый цвет, к швабре сведена. Скажешь, не так? То–то! С мыслями о швабре экипаж крейсера засыпает. С ними и просыпается. Я на «Сенявине» в лазарете лежал. Насмотрелся на вашего брата. Дурдом большой! Вот с такой образцово–показательной коробки и прибыл к нам Виктор Викторович Куренков… Давай, за него, за старпома нашего!

Выпили. Выдохнули, крякнув. Загрызли колбаской. Гусаров притопил в воду пустую бутылку. Она неслышно пошла на дно.

— В первое же утро, на подъёме флага, — продолжил Гусаров прерванный выпивкой рассказ, — когда взору нового старпома предстал наш экипаж, он чуть в обморок не упал. Мне тогда даже его жалко стало. Бедняга! Он и представить себе не мог подобное! Стоят… Кто в чём! Эти в бескозырках. Те в пилотках. Одни в альпаковках, другие в бушлатах, в фуфайках. В робах и фланках. Некоторые в старые, заляпанные суриком, шинели вырядились, чтобы сразу, после подъёма флага время не терять и к работе приступить. Кто в сапогах, кто в ботинках… В яловых, в хромовых. А офицеры и мичмана?! Они какой пример подают личному составу? В тужурках, в куртках, в кителях… И это на подъёме флага! Так тогда, наверно, подумал старпом, глядя на экипаж, с которым ему предстояло службу править. От негодования, растерянности или ещё чего носяра старпомовский покраснел, на морковку стал похож. Как заорёт: «Разгильдяи! Научу вас корабельный устав уважать! Что за вид?!». А голосище у старпома — надо слышать! Мертвеца подымет. Да ещё сиплый как тифон у того танкера, что сейчас гудел. Не то простуженный. Не то прокуренный или пропитый… Кричит: «Да я, медь вашу, так и разъэдак! Покажу как выходить на подъём флага! Сброд, а не моряки! Где единая форма? Где выправка флотская? Военно–морскую форму надо носить с достоинством и честью. Так, чтобы комар носу не подточил!». Нос у Куренкова от волнения и злости краснее помидора сделался. Кровью набух. И тут при общем молчании кто–то тихо сказал: «А ведь и вправду, братцы, чем не комар…». Всё! Сказал тихо, а будто припечатал: «Комар!» И стал Куренков в экипаже не старшим помощником командира корабля, а Комаром! Такой здоровенный бугаина — и вдруг — Комар! Хохочут все… Но коль прилипло — не отодрать! Спрашивают: «Где Комар?» Или: «Комара не видел?». Всё Комар да Комар… В рундуках моряков он брюки и бескозырки, не по уставу перешитые, ножницами резал. И так распалился, что однажды в центральном посту свою «мицу» — фуражку, не по уставу в Питере перешитую, забыл на конторке. Пока по отсекам ходил, раздолбоны всем давал, из «мицы» той наши обалдуи подкладку выдрали, козырёк сломали, верх фуражки порезали и на переговорную трубу эту рвань повесили. Не дурак Виктор Викторович, понял: жизнь на лодке и на крейсере — небо и земля! Надеюсь, Федя, ты тоже это понял? У нас после подъёма флага тотчас начинается работа. Кто был на построении в сапогах и ватниках, в шинелях поношенных, скребут ржавчину, чистят, красят, смазывают механизмы. Не до лоска.

— Я второй месяц на лодке, а ты мне прописные истины как молодому матросу объясняешь, — обиженно сказал усатый мичман. — Знаю, что по чём… Зачёты сдал…

Гусаров рассмеялся, снисходительно похлопал усатого по спине.

— Зачёты сдал… Ну–ну… Что ты скажешь, когда послужишь на лодке годиков десять? Зачёты он сдал… Ха–ха–ха! Ладно, не писай гидравликой, гудки в тумане подавай, Федя!

Гусаров наклонился в шлюпке, поднял лежащий в ней китель, извлёк из него маленькую плоскую баночку. Поболтал возле уха:

— Немного шила ещё осталось… Давай выпьем за тебя, Федя, чтобы настоящим подводником стал!

Тост усатому понравился. Он выпил глоток спирта, занюхал рукавом тельника, с открытым ртом уставился на Гусарова немигающими глазами. Перевёл дух.

— Ладно… Старпом–то что? Навёл порядок?

— А у нас его, что, не было? Порядка этого самого? Да наша лодка три автономки прошла! Приз Главкома ВМФ за ракетную стрельбу брала! Лучшая БЧ-5 на флоте! На рубке знак «Отличный корабль»! Это тебе не порядок на корабле?! А в лодке и тогда, вот как сейчас, всё сияло и сверкало. Куренков увидел, как наши парни целыми днями с кистями да с красками, в солидоле по уши, так перестал на них таращиться.

— Ну, вот, и у вас также всё драют да чистят как у нас на сторожевике…

— Во–первых, не у вас, а у нас… Во–вторых, коли так говоришь, ни хрена ты ещё не подводник, а всё ещё поплавок…

Приятель — Федя, не желая спорить, перебил Гусарова:

— С фуфайкой, на которой сидишь, с «комаринкой» этой, так и не пойму, что за история?

— А такая, что и старпом на подъём флага вышел в ней. Прямо–таки полюбил телогреечку.

Гусаров поправил под собой ватник, заткнул вату, вылезшую из дыры на рукаве.

— Недавно ездили с Виктором Викторовичем за грибами. Позабыл он свою «комаринку» у меня в машине. Валялась в гараже. Да вот сегодня прихватил. Сгодилась, видишь на подстилку. А до сей поры не стянуть её было с него. Пристрастился к ней как к родной. Я предлагал ему новый ватник — отказался. «Несподручно, — сказал, — в новом–то. Того и гляди, — говорил, — в краску вляпаюсь в новом. Да и размер маловат. А в старом не боязно. Хоть в аккумуляторную яму, хоть в дизельный отсек».

— Я так думаю, Комар ваш таскал ватник, чтобы своим в экипаже заделаться, — иронично заметил усатый мичман.

— Слушай, Швабра, не буди во мне зверя, не замай нашего старпома, а то, неровен час, за борт сбулькаешь… Не тот человек Виктор Викторович, чтобы такой фигнёй страдать. Скорее, альпак свой новый, кожаный, на белом меху, берёг, боялся в краску замарать. Альпак не просто было подобрать ему — всё маломерки для него оказывались. А ватничек этот широченный как на него сшили… Да… Мужик деловой оказался. Слово держит. За матросов — горой стоит! Короче — зауважали мы Виктора Викторовича. Если пообещал что — выполнит! И не сердитый вовсе, как показался поначалу, а добряк по душе. За то и зауважали. И за ватник этот. Как спустится в лодку, так сразу напрёт его на себя и вперёд! В сапоги яловые переобуется. Морда — во! Носище красный на ней. Пилотка на макушке. Ручищи из рукавов торчат. И вата на локте. Сними с него пилотку — ну, вылитый наш колхозный бригадир дядька Панас! Классный спец! Как погружается, как всплывает! А швартуется — любо–дорого смотреть! «Правый полный вперёд! Левый полный назад! Стоп, машина! Отдать носовой! Отдать кормовой!». Песня! Да… Телогрейку эту в экипаже «комаринкой» прозвали. Скажешь матросу: «Отнеси комаринку в стирку». И матрос знает, о чём речь… На день флота выстроились мы на кормовой палубе. Весь экипаж в белых форменках и тужурках. Брючата наглажены. Стрелки на них — порезаться можно. Бескозырки, медали, кортики золотом горят. Куренков перед строем блестит новым полтинником из чеканки. И кэп уже к трапу подходит. Вахтенный офицер на рубке замер: вот сейчас гаркнет «Смир–рно–о!» И вдруг кто–то опять тихо из строя: «Комар–то наш каков?! Лихой старпом!».

Мичман Гусаров выдернул из–под себя видавший виды ватник. Встряхнул от мусора, как–то по–особенному посмотрел на него и положил на транец шлюпки.

— Давай, Федя, на вёсла. Пора якоря дома бросать. Моя Клавдия заждалась… Заходи вечерком на жарёху…

На мой крючок давно зацепилась мелкая камбала. Леска подрагивала в руке, но я не спешил её поднимать, боясь привлечь к себе внимание мичманов и не дослушать рассказ о «комаринке». Но слушать больше было не кого: шлюпка с полупьяными «сундуками» отвалила от борта плавбазы, скрылась за её высокой кормой.

Я вынул леску из воды, снял камбалу с крючка. Небольшая, размером с ладонь, она чуть заметно шевелила ртом. Но я знал характер этой с виду малоподвижной рыбы. Полежит, притаясь, без движений, а потом как затрепыхается.

Я тихо подошёл к спящему Петру Молчанову. В послеобеденный сон–час друг любил вздремнуть. Раздевшись до трусов, он сладко посапывал на койке. Приподняв простыню, я подложил ему под бок холодную мокрую камбалу, накрыл и удалился в другой конец кубрика.

Не прошло минуты, как раздался вопль, камбала полетела по кубрику, угодила в кого–то. Тот, не раздумывая, запустил рыбёшку в соседа. И понеслась…