Чтение онлайн

В этот момент кто-то осторожно постучался, и де Пайен предостерегающе поднял руку, призывая всех к молчанию. Дверь распахнулась — ее открыл сам хозяин постоялого двора. За ним стояли двое ухмыляющихся слуг, через плечи которых были перекинуты веревки для удерживания носилок с едой, а еще один помощник, великан по имени Юсуф, держал перед собой огромный поднос с напитками.

Пока слуги расторопно расставляли на столе блюда, рыцари говорили меж собой лишь на общие темы и даже после ухода посторонних некоторое время уделяли больше внимания еде, чем беседе: только что выпеченному, еще теплому хлебу, свежему мягкому козьему сыру, оливкам, масляно поблескивавшим среди приправы из трав, спелым фруктам, твердым сырам разнообразных форм и сортов, дичи двух видов и многочисленным сухим колбаскам. За трапезой все молчали, пока на блюдах ничего не осталось. Тогда рыцари довольно откинулись на спинки сидений, подавляя легкую отрыжку. Наконец Россаль первый вернулся к теме их недавнего разговора:

— Гуг, мне не все понятно. Ты считаешь, что патриарх удовлетворит нашу просьбу, поскольку она действительно отвечает его личным намерениям, но ему потребуется год или даже больше, чтобы привести ее в действие. Мне казалось, что архиепископ пользуется в Заморье такой же неограниченной духовной властью, как и Папа Римский во всем христианском мире. Разве я не прав? А если так, то почему ему нужно столько времени, чтобы помочь тебе достичь желанной цели?

Де Пайен тщательно обтер подбородок и пополоскал рот охлажденным виноградным напитком. Даже самые ненаблюдательные из его собеседников заметили, сколь глубокомысленным стало выражение его лица, пока он подбирал слова для ответа. Наконец Гуг пригладил бороду и промолвил:

— Не все бывает так просто, как кажется, Роланд. То, что для нас не более чем вопрос здравого смысла, причины и следствия, для тех, кто заботится о мироустройстве и его плавном продвижении, скорее всего, выглядит совершенно иначе. Вармунд де Пикиньи, независимо от того, что он архиепископ Иерусалимский и, следовательно, духовный глава всей паствы в Заморье, тем не менее обязан мирно сосуществовать с представителями светской власти, не уступающими ему в величии. Он может действовать напролом и поступать как ему заблагорассудится под защитой своей неприкосновенности как наместника Господа в Святой земле, но в таком случае он рискует потерять доверие всех монархов, вельмож и просто дворян, находящихся в его духовном ведении и обладающих хотя бы незначительной властью и состоянием. С моей точки зрения, это очень глупо, и если вы дадите себе труд хоть на минуту задуматься, то, несомненно, согласитесь со мной. Есть древнее изречение — оно взято из Нового Завета — что дух бодр, но плоть немощна. Но есть и другая истина, более простая: признав собственную слабость, плоть становится необоримо сильной. Вот что обязательно стоит учесть патриарху… Он вполне мог бы уже завтра, опираясь на неограниченное господство Церкви, издать постановление о том, что, скажем, каждый третий рыцарь поступает в распоряжение архиепископа, чтобы далее служить и подчиняться только ему как высшему представителю духовной власти в Святой земле. Без всякого сомнения, такой шаг ему под силу ввиду его полномочий — по крайней мере, умозрительно. Весьма вероятно, что многие сеньоры, подпадающие под действие эдикта, примут его как должное, исходя из того, что Господь говорит устами Своих земных наместников. Но наряду с ними найдутся и те — а их будет немало — кого возмутит сама подобная мысль; они сочтут ее произволом и посягательством Церкви на их законные и обоснованные притязания. Впрочем, под Церковью они наверняка будут понимать горстку бессовестных корыстолюбцев, по-своему толкующих интересы всего христианского сообщества. Весь этот океан воззрений, мнений и истолкований — на самом деле трясина, в которую нормальный трезвомыслящий человек никогда не сунется, поскольку, едва будет произнесено первое слово неприятия, а недовольные зубами уцепятся за саму возможность неповиновения, кто сможет предугадать, какие мятежи грядут за этим и сколько потребуется времени, чтобы утихомирить возникшие разногласия?

Никто не проронил в ответ ни слова, пока Сент-Аньян не спросил:

— Так что же теперь?

— Не знаю, — развел руками де Пайен. — Прежде всего, архиепископу предстоит убедить короля, что его предложение использовать нас в качестве стражников и ревнителей порядка содержит в себе очевидную выгоду. С этой стороны он, как я подозреваю, не встретит противодействия: король давно жаждет найти какой-нибудь хитроумный выход из положения, которое его уже окончательно допекло. То, что мы с вами предлагаем, прекрасно отвечает его нуждам. Но вовсе не король должен нас сейчас заботить — сам-то он достаточно проницателен, чтобы быстро смекнуть, где есть для него преимущество. К сожалению, то же самое можно сказать и о тех, кому мы приносили клятву вассальной верности. Ведь и они тоже не слепы насчет собственных выгод, а в данном случае наше предложение ни с какой стороны не будет им полезно. Они проигрывают по всем статьям; на их долю выпадают лишь убытки, причем постоянные и без всякого возмещения, поскольку они лишаются подчиненных. Вот кого Вармунду де Пикиньи предстоит в первую очередь убедить в здравости его рассуждений, и я боюсь даже представить, как он сможет справиться с такой задачей. Тем не менее я от всей души желаю ему успеха…

Гуг прервался и после короткого раздумья закончил более оптимистичным тоном:

— Вот все, что я хотел вам сказать. Я надеюсь, что наше ходатайство будет удовлетворено. Не знаю, чем это завершится, но, скорее всего, мы станем монахами христианской Церкви, которая и будет нас содержать. Мы свяжем себя такой же священной клятвой, которую некогда уже принесли друг другу, и будем находиться в полном распоряжении, хотя и чисто внешне, Вармунда де Пикиньи, патриарха-архиепископа.

— Гуг, а как же конюшни? — вскинул руку Сент-Омер. — Ты не забыл о них спросить?

— Разумеется, не забыл, и архиепископ согласился с полуслова, без малейших колебаний. Мы получим конюшни, как только король Балдуин даст свое согласие и наш план официально вступит в силу. Де Пикиньи ни на минуту не задумался над моей просьбой, а сразу позволил их занять. Да и с чего бы ему проявлять недоверие? Эти конюшни стоят заброшенные не одну сотню лет, от них никакого проку. А тут ему предлагают найти им достойное применение, которое ни патриарху, ни королю ровным счетом ничего не будет стоить. Да будет так.

Товарищи Гуга вслед за ним повторили древнее благословение их ордена:

— Да будет так.

Беспомощная, запертая в трясущейся карете, вокруг которой шло сражение и раздавались крики, Морфия Мелитенская не верила, что ее жизнь вот-вот оборвется. Тем не менее врожденный здравый смысл подсказывал ей, что ее предчувствия, скорее всего, станут реальностью. Гибель уже настигла рыцаря ее эскорта, сира Александра Гильярдама, и теперь он лежал, некрасиво развалившись и уткнувшись лицом в сиденье напротив. Кровь и мозги, вытекшие из его раскроенной головы, запачкали ей подол, а от вывалившихся наружу кишок исходило зловоние, заполнявшее тесное пространство кареты, в котором была заточена Морфия.

До нападения в карете было двое сопровождающих. Только что они сидели в небрежных позах, их шлемы валялись в ногах, а кольчужные капюшоны были беспечно откинуты. Сами молодые люди предавались приятной беседе, искренне стараясь угодить Морфии и развлечь ее во время долгого путешествия. Вдруг произошло некое замешательство, карету тряхнуло, закачало, и она угрожающе накренилась. Оказалось, что напуганные лошади свернули с наезженной дороги, а затем внезапно остановились. Вокруг послышались озлобленные крики и возгласы застигнутого врасплох эскорта.

Не успели трое сидящих в карете понять, что к чему, как их оглушил громкий стук копыт, и большой конный отряд — Морфия была слишком растеряна и смятена, чтобы разобраться, кто были эти всадники, — неожиданно и стремительно налетел на их караван. Она все еще не понимала, что происходит, а двое рыцарей ее эскорта уже кинулись к дверце, мешая друг другу и впопыхах нащупывая оружие. Их шлемы так и остались лежать на полу кареты.

Антуан Бургундский первым распахнул дверцу и рванулся наружу, не заметив, что при этом оперся на руку охраняемой им дамы. Морфия ощутила мимолетную боль в крепко стиснутом запястье, а Антуан тем временем уже успел выпрыгнуть и тут же рухнул на колени, обеими руками вцепившись в неправдоподобно длинное древко копья, пронзившее его прямо у кареты. Он повалился вперед, но Морфия так ничего и не разглядела, поскольку выходной проем загородила фигура Алекса Гильярдама: тот в свою очередь пробрался к дверце, с трудом удерживая равновесие в трясущейся карете. Затем Морфия услышала короткий и безжалостный треск, завершившийся мощным ударом, натолкнувшим ее на нелепую мысль о рубке деревьев. Молодой рыцарь рядом с ней вдруг захлебнулся, отшатнулся от двери и обернулся к ней. Лицо его было полностью размозжено, череп расколот и раздроблен: стальная арбалетная стрела, выпущенная в упор, вошла ему в середину не защищенного шлемом лба.

У Морфии округлились глаза от страха, меж тем как убитый рыцарь снова повернулся, вероятно, под действием смертоносного импульса, и, оседая, привалился к дверце. Плотные шторки сомкнулись, лишив Морфию возможности видеть, что творится снаружи, и пропуская только шум схватки. Она в оцепенении наблюдала, как у убитого в конце концов подогнулись колени и он стал валиться прямо на нее. Жидкая масса — содержимое его черепа — выплеснулась и с сочным звуком шлепнулась на пол и прямо ей на подол. Только тогда Морфия в ужасе очнулась и стала обеими ногами отбрыкиваться от мертвеца, отчаянно вопя от омерзения. Собравшись с силами, она уперлась ступнями в левое плечо Гильярдама, толкнула его, отчего труп опять оказался в стоячем положении, затем повернулся и завалился в другую сторону, лицом в скамью, на которой только недавно сам сидел. Смятенная, неспособная пошевелиться, Морфия услышала странное бульканье: у покойника расслабился анальный сфинктер. На какое-то время она окончательно забылась, словно холод сковал весь ее разум.

Морфия не знала, сколько времени она провела в таком затуманенном состоянии, ничего не видя и не слыша, но, снова придя в чувство, поняла, что сражение у кареты еще не закончилось. Она вновь ощутила приступ неудержимой паники, однако, будучи женщиной сильной и волевой, поборола ощущение беспомощности. Когда присутствие духа окончательно вернулось к ней, Морфия стала озираться, подыскивая какое-нибудь средство, чтобы, в случае чего, защититься.

Ей попалась на глаза рукоять кинжала, болтавшегося на поясе мертвого Гильярдама. Морфия ухватилась за нее и вытащила клинок из ножен. В этот момент карету сильно качнуло, и от мощного толчка Морфия отлетела в правый угол, растопырив локти и цепляясь руками за стенки, но не выпуская кинжала. В окно кареты просунулась рука; кто-то ухватился за шторку и сорвал ее. Морфия увидела перед собой злобное чернозубое лицо — какой-то человек беззастенчиво пялился на нее с крыши кареты, вероятно прикидывая ценность добычи.