Чтение онлайн

— А вы ведь так и не объяснили, какое отношение все это имеет к святому Павлу.

Повисло неловкое молчание. Наконец сир Вильгельм, забывшись, вскинул раненую руку и, перекосившись от боли, ухватился ладонью за плечо.

— Ты неверно ставишь вопрос, Стефан. Как раз Павел и имеет ко всему этому отношение, — прошипел он сквозь сжатые зубы, затем, опустив плечо и расслабившись, шумно выдохнул. — Павел все переиначил: из того, что было тогда, сотворил то, что есть теперь, — еврейское перекроил в нееврейское. Все это дело рук Павла.

— Конечно, это его рук дело, ведь в первую очередь он распространял Благую весть.

— Может, оно и так, но, распространяя ее, он изменил ее до неузнаваемости, извратил самую суть ее. Он лишил события, происходившие тогда в Иерусалиме — общественное движение, которое Иисус и Его сподвижники характеризовали как истинный путь, — еврейской подоплеки, следовательно, отнял у него истинное значение и обратил в нечто безвредное и безобидное — как раз по вкусу римлянам. Он счистил с него всю строгую, непримиримую, ненужную им еврейскую нравственность и пересказал всю историю в духе своих древнегреческих предков, падких до дешевых чудес, до броских выдумок и невероятных побасенок. Вот и получилось, что Иисус у него — не обычный еврей, проникнутый высокими идеями и патриотическим духом, а Сын Божий, непорочно зачатый и рожденный от Девы, что, кстати, означает полное отсутствие у него родни, то есть родителей и братьев. «Но у Иисуса и не было братьев, — скажешь ты. — Если бы они существовали, о них бы упомянули в Библии». Так вот тебе мой ответ — впрочем, не только мой: они все-таки существовали, но Евангелия позже были переписаны. Обработчики все, что не надо, из них выкинули, а оставили то, что требовалось, иначе возникли бы вопросы, откуда у Иисуса старшие братья, если Его Мать — девственница? — Вильгельм значительно поглядел на племянника: — У Иисуса были братья, Стефан. Ты ведь уже слышал об этом, признайся!

Тот только покачал головой, и Вильгельм фыркнул, а затем приосанился, и голос его зазвенел:

— Братья были — по крайней мере, один: о нем говорил сам Павел в Евангелиях и в Книге Деяний, называя его Иаковом, братом Иисуса. Благодаря своим несгибаемым принципам и высоконравственным устремлениям он был также известен как Иаков Праведный. После смерти Иисуса Иаков занял Его место. Когда брата распяли, он встал во главу их движения, приняв духовное руководство в общине, у которой тогда не было названия. Мы в ордене зовем ее просто: Иерусалимское собрание. Это сообщество — если угодно, можешь назвать его церковью или течением, — было изначально образовано Иисусом и Его сподвижниками, значит, оно и являлось истинной Церковью. И после гибели Иисуса ее первым наставником стал Иаков, Его родной брат. Не Симон, известный под именем Петра, а именно Иаков…

В конце концов граф решительно вмешался и положил конец беседе. Он подытожил все, что Стефан узнал в тот день, и умело суммировал все сведения, так что если бы юноша захотел позже над ними поразмыслить, он без труда вспомнил бы все положения их спора.

— А теперь ты так напичкан новостями, что впору голове пойти кругом, — пошутил граф. — Слишком много всего, да еще так врасплох, с налету. Мы с Вильгельмом, конечно, все понимаем, но не забудь его слова о том, что у тебя вся жизнь впереди, чтобы выяснить и перепроверить, правы мы или нет. В твоем распоряжении целый архив, а также помощь самых сведущих из наших собратьев — они с радостью поделятся с тобой знаниями и почтут за честь пособить тебе в учении. Все, что от тебя требуется, — не запирать разум на замок и помнить, что по любому вопросу есть точки зрения, с которыми трудно смириться. В данном случае речь идет о человеке, известном как святой Павел. Тебе еще предстоит узнать, что из далекого прошлого — из времен, когда жил этот человек, — до нас доходят голоса, недвусмысленно утверждающие, что он был не таков, каким его считают сейчас, и совсем не таким добродетельным — во всех смыслах, включая и его правдивость. Среди них раздаются те — не менее громкие и убедительные, — которые настаивают, что его хваленое пристрастие ко всему римскому в конце концов превратило его в лизоблюда, доносчика и шпиона императора Нерона. Другие свидетельствуют — тут я не хочу никого очернять, поэтому просто скажу, что есть свидетельства, — что он мог быть непосредственно замешан в убийстве Иакова. Иакову не было до Павла никакого дела, и он не скрывал своей неприязни к этому человеку, тогда как Павел открыто признавался в своих письмах, что видит в Иакове угрозу, помеху и даже препятствие для распространения слова Божия среди язычников. Вполне вероятно, что он оклеветал и выдал Иакова властям, видя в его аресте и казни явную пользу. Что касается препятствия, то тут он нисколько не ошибся, потому что Иаков был евреем — одним из тех, кого Всевышний призвал для служения Себе, поэтому в Его мире язычникам не нашлось бы места. Многое еще можно сказать из того, что и так всем известно, но мы в ордене, прямые потомки ессеев, бедняков Иерусалимского собрания, придерживаемся намеченного ими пути. Ему они следовали всю свою жизнь, и наша задача — сохранять незамутненным взгляд на события эпохи, когда все только начиналось. Помни об этом отныне и навсегда и будь верен обетам, данным тобою при восхождении. — Граф сочувственно посмотрел на Стефана. — Я вижу, ты в смущении и недоумении — этого следовало ожидать. Теперь тебе лучше побыть одному и обдумать то, о чем мы сегодня говорили. Взвесь все и, если у тебя снова возникнут вопросы, приходи и спрашивай нас обоих без стеснения. А теперь иди с миром.

Зерна нового мировоззрения, запавшие в голову Стефана, прочно укоренились, и в последующие два года, еще до отплытия в Иерусалим для вступления в новое братство, молодой Сен-Клер с ненасытным рвением гонялся за любой крупицей сведений об Иерусалимском собрании, о пути ессеев и о тех изначальных устремлениях, которые, благодаря Павлу, двенадцать столетий спустя мир уже знал под именем христианства.

Скоро он потерял счет поездкам, путешествуя по всей стране, встречаясь со старшими собратьями — архивариусами ордена Воскрешения, систематизирующими и толкующими сохраняемое ими учение. Стефан не уставал изумляться, глядя на эти архивы — весьма обширные по заключенным в них знаниям, но незначительные внешне. Чаще всего документы представляли собой свитки, гораздо более легкие и менее объемные, чем внушительные фолианты Священного Писания. Они хранились в разных местах, распределенные по влиятельным домам дружественных семейств, под неотступным присмотром старшей братии, которой было поручено сберегать и изучать их. Стефан обнаружил, что части общей коллекции документов удивительно удобны для перевозки. Поскольку оригиналы были слишком ценны и хрупки для частого к ним обращения, архивариусы составляли подробные копии и часто обменивались ими, чтобы составить полное представление об учении в целом.

Вскоре Сен-Клер уже хорошо разбирался в политической жизни Иудеи времен Ирода, а также в верованиях и устремлениях различных сект и полусект, входивших в обширное мессианское движение. Вследствие вдумчивого чтения и скрупулезного изучения различного рода документов, он быстро научился доверять только своим суждениям и в первую очередь полагаться на собственную интуицию.

Так, в одном из архивов старинного города Каркассона в Лангедоке он обнаружил копии хроник, записанных еврейским историком Иосифом. [21] Пристально изучив их — не без помощи наставников, которые десятилетиями штудировали эти пергаменты, — Стефан смог по достоинству оценить содержащиеся в них любопытные факты. В тех свитках он нашел замечательное по своему подробному подходу изложение политической и военной расстановки сил в современных Иосифу Иудее и Палестине. Сравнивая точку зрения забытого историка и жизнеописания, приведенные в «Иудейской войне» и «Древностях», с христианской доктриной, содержащейся в многочисленных современных манускриптах, Сен-Клер понемногу пришел к пониманию, а потом и к твердой уверенности, каким образом проповеднику Павлу удалось выхолостить учение Иерусалимского собрания. Взяв те изначальные верования за основу, Павел лишил их антиримского духа, царившего в еврейской среде, изъял из них запрет на язычество и потом, сразу после разрушения Иерусалима, создал из них христианство по своему собственному вкусу и для собственных целей — новую религию, политически приемлемую для тогдашних властей и для многоязычного населения Римской империи.

Не меньший интерес у него вызвал расцвет государственного христианства, начавшийся столетия спустя, в четвертом веке, когда император Константин [22] подверг Церковь романизации. В первую очередь внимание императора привлекла содержащаяся в ней угроза бунтовщичества, которую он поспешил искоренить. Старейшины ордена сходились на том, что, бесспорно, этим актом Константин явил беспримерную политическую прозорливость, поскольку при нем Церковь стала неотъемлемой частью имперской власти. Сей стратег раздал Папе и кардиналам титулы князей, но венцом его маневра стало предоставление слугам Царя Небесного вполне земного дворца, который отныне должен был свидетельствовать о ее мировом значении и — для тех, кому это еще было важно и нужно, — об окончательной смерти общественного движения, начатого Иисусом, Иаковом и прочими истинными зачинателями Иерусалимского братства.

Сен-Клер живо припомнил, какое возбуждение охватывало его при прочтении или обсуждении таких фактов. Новые сведения будоражили и пугали одновременно и при первом приближении попахивали вероотступничеством и ересью. Позже наставники разъяснили ему, что все эти несообразности тщательно задокументированы орденом Воскрешения. Хранящиеся в архивах пергаменты, некогда тайно вывезенные из Иудеи беглыми священниками и их семьями, впечатляют и разнообразием доказательств, и их древностью, и несомненной подлинностью. Как убедился сам Стефан, материала для исследования в них хватило бы на несколько жизней, и многие из его предшественников, архивариусов и антикваров за тысячу лет существования ордена посвятили себя изучению, переводу и толкованию тех старинных текстов.

Теперь Стефан неколебимо верил, что старинный орден Воскрешения в Сионе — единственный в мире прямой наследник Иерусалимского братства, и если его существование будет раскрыто, то ему грозит немедленное истребление от рук детища святого Павла, то есть христианской Церкви, которая за двенадцать столетий уничтожила всю оппозицию. Ее непрерывные и безжалостные усилия всегда были нацелены на защиту собственных интересов и достижений и на подчинение всего мира своей воле — той воле, которую, без всякого сомнения, сформулировали и распропагандировали обычные люди. Последнее положение заслуживало особого внимания, поскольку те, кого именовали представителями Господа, как-то: епископы, архиепископы, кардиналы, папы и патриархи — все они были простыми смертными. В суете мирской они не скрывали, что почти ничего не знают и еще меньше хотят знать о своем якобы бессмертном Предтече — Человеке, жившем в Иудее во время оно и умершем на кресте за подстрекательство к мятежу против Рима.

Теперь Сен-Клер был твердо убежден, что Павла скорее следовало называть своекорыстным пройдохой, нежели святым. У него достало сообразительности и авантюрной жилки, чтобы, столкнувшись с такой великолепной концепцией, распознать ее выгодность, а потом незаконно присвоить, слегка приукрасить и в конце концов превратить в самовоспроизводящийся организм — силу, вполне пригодную, чтобы перевернуть и перестроить весь мир, но использующуюся в основном для сбора пожертвований. Надо сказать, что века спустя император Константин не отстал от Павла в своем оппортунистическом устремлении и общался с Церковью лично и напрямую, перекраивая ее под себя и приспосабливая к собственным нуждам.

Впрочем, ко времени реформ Константина, то есть через три века после разрушения Иерусалима, семьи, изначально составившие орден Воскрешения, насчитывали уже пятнадцать поколений. Некогда прибыв на юг древней Галлии, они там и осели, и никто, включая их самих, даже не мог предположить, что их истоки и земля предков находятся далеко за пределами их нынешних процветающих владений.

Дружественные семейства, как они сами себя называли, незаметно влились в принявшее их сообщество и образовали в нем родственные кланы. Сперва таких семей было тридцать, но потом их численность невероятно увеличилась. Все знали, что причиной такого близкого добрососедства — некие древние и даже священные узы, загадочные и непостижимые, но мало кого это удивляло. Связь между дружественными семействами была данностью, традицией, существовавшей еще до того, как родились их прапрадеды, и ей суждено было продлиться на многие поколения, когда не станет ни их самих, ни их правнуков. Они приняли эту взаимосвязь, наряду с христианством, как нечто само собой разумеющееся, ни разу не поинтересовавшись, что скрепило их всех воедино, к тому же так надолго.