Чтение онлайн

Схолия третья. МОРСКИЕ КОНУНГИ.

В то время как у южных берегов Европы крест с переменным успехом оспаривал у полумесяца пальму первенства на море, у северных ее берегов шла война всех против всех. Как во времена Гомера, каждый был здесь купцом, и каждый - воином. Пиратом. Корабли были их летними жилищами. Далеко по островам и побережьям их разведчики собирали нужные сведения, не пренебрегая и слухами, если они казались им хоть сколько-нибудь правдоподобными и заслуживающими внимания. Мирные ладьи, да и боевые тоже, редко отваживались оторваться от берега в одиночку, кабо­тажное плавание было здесь не более безопасным, чем в открытых водах. «В то время торговые корабли причаливали в самых различных местах - в реках, устьях ручьев или протоках», - говорится в одной из саг.

Викинги прекрасно это знали, и это знание опре­деляло образ их действий. Они поджидали корабли в любом месте, где можно было запастись пресной во­дой. Особенно тревожно было в узких фьордах и в реч­ных эстуариях. Каждая излучина берега, каждая ска­ла, каждый куст или дерево грозили внезапной бедой. Но они же могли послужить и защитой. Когда ярл Свейн, выступивший в поход на единственном боевом корабле, завидел вооруженный флот конунга, он тут же повернул к густолесному берегу, чтобы переждать опас­ность: «Они пристали так быстро к круче, что листва и ветки деревьев закрыли корабль. Потом они срубили большие деревья и поставили их на борт так, чтобы корабля не было видно сквозь листву. Еще не совсем рассвело, и конунг не заметил их. Ветра не было, и конунг на веслах прошел мимо острова».

Легкое судно с малой осадкой могло спастись, зай­дя на мелководье, грозившее гибелью кораблю, но его можно было взять измором. Конунг Олав Святой, ког­да ему было двенадцать лет (примерно в 1007 году) спасся однажды тем, что поставил свой корабль меж­ду подводными камнями, так что превосходящие силы викингов не могли к нему приблизиться и даже понес­ли некоторые потери, так как люди Олава прицельно набрасывали крючья на их корабли, подтягивали их к себе и истребляли экипажи.

В походы викинги выступали чаще всего весной или летом, как только это позволяла сделать ледовая обста­новка. Тщательную подготовку к ним они начинали сра­зу но завершении предыдущей навигации, «а в зимнее время,- свидетельствует сага,- они жили дома с от­цами», занимаясь хозяйством и планируя новые опе­рации, способные восхитить своей дерзостью и велико­лепным исполнением даже флотоводцев нашего време­ни. Готовить телегу зимой было их неукоснительным правилом, их образом жизни. Так поступал, например, Харальд Прекрасноволосый: «Зимой по его распоря­жению был построен большой и роскошный корабль с драконьей головой на носу. Он отрядил на него свою дружину и берсерков (отчаянных воинов, опья­нявшихся видом крови и доводивших себя в бою до исступления.- А. С.). На носу во время боя должны бы­ли стоять самые отборные воины, так как у них был стяг конунга. Место ближе к середине корабля занимали берсерки. Харальд конунг брал в свою дружину только тех, кто выделялся силой и храбростью и был во всем искусен. Только такие люди были на его корабле, и он мог набирать себе в дружинники лучших людей из каждого фюлька (племенной территории.-А. С). У Харальда конунга было большое войско и много боль­ших кораблей, и многие знатные люди были с ним».

После смерти Харальда около 940 года его сын Хакон Добрый узаконил обычай, введенный отцом: он «разделил на корабельные округа все население земли от моря и так далеко, как поднимается лосось, и раз­делил эти округа между фюльками. Было определено, сколько кораблей и какой величины должен выставить каждый фюльк в случае всенародного ополчения... Во время ополчения должны были зажигаться огни на высоких горах, так чтобы от одного огня был ви­ден другой. И люди говорят, что за семь ночей весть о войне доходила от самого южного до самого север­ного округа в Халогаланде (Холугаланне.
– А. С.)». Своих ополченцев фюльк обеспечивал двухмесячным продовольствием (обычно мукой, мясом и маслом). Если же фюльк (допустим, горный) не был в состоя­нии снарядить корабль, он мог откупиться деньгами или натурой (так называемый «корабельный сбор»). Со временем эти откуны превратились в твердые налоги. Ими откупались и от службы. Трудно сказать, сам ли Хакон додумался до корабельных округов или эта идея передалась эстафетой от греков, по совету Фе-мистокла создавших точно таким же образом военный флот. Как бы там ни было, это второй зафиксиро­ванный в мировой истории случай, когда среди населе­ния была введена «корабельная подать». Третьим, кто пойдет этим путем, будет Петр 1, когда задумает строить Азовский флот.

Сколько нибудь определенной численности эскадр у викингов не было. Саги называют самые разнообразные и неожиданные цифры - пять, девять кораблей, один­надцать, двадцать (или «больше двадцати»), шесть­десят, семьдесят один, «около двухсот». Часто фигурирует один корабль, иногда со свитой из более мел­ких судов. И на всех этих боевых ладьях царила неслыханная для того времени дисциплина. Каждый воин четко знал свое место в походе и в бою (на носу, у мачты, возле конунга и так далее) и добросовестно выполнял свою задачу.

Из указаний саг легко вычислить продолжитель­ность их дневных переходов - до шестидесяти километ­ров под веслами и вдвое больше под парусом. Отсю­да нетрудно подсчитать и скорость.

Ночью, когда корабли причаливали к берегу, или днем, когда они останавливались на отдых, у сходней, спущенных с кормы (трапом норманны не пользова­лись), выставлялась стража, охранявшая покой спящих или досуг бодрствующих. Судя по обмолвке одной из саг, в караул отряжался каждый третий член экипажа. И горе было тому, кто засыпал на посту! Викинги не знали снисхождения и жалости. Современные романы и фильмы, рисующие их беспечными и удачливыми бродягами, мало имеют общего с действительностью.

Испокон веку человек относился с пиететом к средст­вам передвижения, дарованным ему богами, ибо они облегчали жизнь. На заре цивилизации все эти сред­ства, а их было тогда совсем немного, обозначались одним и тем же словом - у разных народов, естествен­но, по-разному. Это глобальное собирательное поня­тие сохранилось во всех современных языках: слово «транспорт» подразумевает любые средства передвиже­ния от плота или самоката до космической ракеты. Так было и до начала воздушной эры, чему свидетель­ство хотя бы немецкое слово Fahrzeug, применявшееся и к повозке, и к судну, или арабское «багл», обозна­чавшее и мула, и баглу (багаллу). Своеобразным символом этого понятия могла бы послужить лодка, поставленная на колеса, как это изображено на одном из рельефов колонны Траяна. Или карра на берегах Ла-Манша и Бискайского залива: так называли не только лодку, но и повозку. Эта функция карры дожила до наших дней в итало-испано-португальском сагго (по­возка), в португальских carrinho, carriola и испанском carretela (маленькая повозка), в португальском сагго-9а (телега), итальянском carrozza (экипаж, коляска) и испанском carroza (парадный экипаж), в немецких Каггеп (телега) и Karosse (парадный экипаж), нако­нец - в нашей «карете». В основе всех этих слов заложены общекельтские carruca и carrus, заимствован­ные римлянами в императорскую эпоху: первое означа­ло у кельтов дорожный экипаж, а у римлян - роскош­ную карету для торжественных выездов знати, второе - телегу у тех и других. В те же годы мореходная карра превратилась в «краба» у римлян и в «клеща» (саггаа) у португальцев.

После распада Римской империи в странах Европы возникли новые термины, относящиеся к мореплава­нию. Кое-куда они пришли через латынь - междуна­родный язык Средневековья, но истоки их в греческом, потому что римляне сами переняли эти слова у греков, построивших им флот и преподавших вместе с этруска­ми азы морской науки.

Так, например, пришла в Средиземноморье кимба. Древние народы, как уже говорилось, изначально де­лили свои корабли на «длинные» военные и «круглые» торговые или грузовые. В одном из мифов повествует­ся о том, как Геракл переплывал океан в золотой чаше (или кубке) Гелиоса. Этот путь он проделал от толь­ко что воздвигнутых им Столпов (Гибралтара), отме­тивших западный предел обитаемого мира, к острову Эрифия, или Эритея, лежавшему где-то далеко в Атлан­тике.

Греческий Гелиос - аналог египетского солнеч­ного бога Амона, и этот сосуд - не что иное, как «солнечная ладья» фараонов (на это указывают и не­которые другие детали). Но одно из греческих обозначе­ний кубка или чаши - kymba, и оно перешло на наз­вание челнока. Кимбы хорошо были известны в эпоху Августа.

Однако были еще и его синонимы - skafe и skyfos. Первый из них, хорошо нам знакомый по словам бати­скаф, пироскаф, скафандр, упомянул вместе с кимбой Софокл в значении «челн, лодка». Второй означает у Эсхила «судно, корабль» и «корпус корабля» (это со­хранилось в итальянском). Римляне использовали его для обозначения класса посыльных, дозорных и разве­дывательных судов, а в императорскую эпоху легкие маленькие скафы (челны) применялись и как разъезд­ные шлюпки и нередко находились на палубах боль­ших скаф («кораблей») или следовали за ними на бук­сире...

Однако все вышесказанное, как говорится, присказ­ка. А сказка вот в чем. Для греков все, что могло держаться на воде и притом нести на себе людей, скот или грузы,- ploion. Кельты, долго и тесно общавшиеся с эллинами, особенно в районе устья Роны, слово «плойон» пропустили мимо ушей. Зато их слух уловил другое слово - «скафа».

Это вполне объяснимо. В тех местах создался осо­бый синтез двух культур. Кельты страшно любили украшать собственными национальными изображения­ми греческие предметы - панцири, щиты, сосуды, да­же монеты. Скафа - именно скафа - могла привлечь их особое внимание по двум причинам. Во-первых, ее силуэт поразительно напоминает силуэт удаляющегося от наблюдателя судна, его корму: ведь и наше слово «судно» произошло от древнерусского «судьно» (сосуд). Во-вторых, это греческое слово не менее поразитель­но созвучно греческому же skytos (кожа) и кельтскому see (хвоя, боярышник).

Греческие изделия из кожи кельты знали ничуть не хуже, чем сосуды. Но дело еще и в том, что из хвой­ных деревьев, меньше поддающихся гниению, среди­земноморские народы строили свои корабли, а кожа служила обшивкой плетеных челноков и вообще широ­ко применялась на флоте-например, как прокладка для трущихся частей. Такой вот лингвистический синтез и породил новое название корабля, с быстротой мысли распространившееся по всем закоулкам Европы: skip у англосаксов и готов, skepp у шведов, ship у англи­чан и schip у голландцев. На древневерхненемецком это слово читалось skif, на средневерхненемецком - schif, на среднепижненемецком - schip, в конечном счете они слились в единое общегерманское Schiff. В древне­английский лексикон вошли слова scipmann (мо­ряк, гребец) и scipen (конюшня, хлев и сарай для зимовки кораблей). В эпоху викингов англичане назы­вали sceppe круглые корзины - те же кораклы; у ирландцев родственное слово sciath стало обозначать щит, чья конструкция - обтянутая кожей плетенка - ничем не отличалась от коракла; универсальное слово англо­саксов scippare (шкипер) - и капитана торгового суд­на, и командира военного корабля; а от сложного древнескандинавского понятия skipa («снаряжать ко­рабль и набирать команду») во Франции родилось не менее сложное понятие «экипаж» - так называли и ка­рету, и команду корабля как часть его снаряжения. После пришествия варягов в Новгород на Руси стало привычным понятие «скедия», прилагавшееся ко всем видам судов. А еще позд­нее из другого названия скафы - скиф - в Англии родился спортивный skiff, французский esquif.