Чтение онлайн

– Я понял, – кивнул Чормаган и, ударив пятками коня, помчался обратно к своим нукерам, отдавая на ходу распоряжения.

Услышав нойона, возницы все как один начали яростно нахлестывать взмыленные спины и бока коренников. Грохот, сопровождавший движение отряда, усилился чуть ли не вдвое. Жак, посланный Сен-Жерменом в хвост колонны, наблюдал за тем, как его обгоняют короткие, почти квадратные, крытые повозки с колесами из цельных деревянных кругов, оббитых полосами железа, с орущими на облучках погонщиками. Вдруг его взгляд сам собой остановился на третьей или четвертой по счету кибитке, и рыцарь ощутил ставшую уже привычной особую дрожь, какая у него появлялась при соприкосновении с неведомым. Снова, в который раз, перед мысленным взором появился суровый старик, что запретил ему перелезать через стену и отправил обратно, в помощь своему сыну. Жак понял: мертвое тело Чингисхана на расстоянии вытянутой руки, а неупокоенный дух великого и беспощадного воина, не знавшего поражений, витает над отрядом, требуя, чтобы посланники, во что бы то ни стало, исполнили его последний приказ. Втягивая потрескавшимися губами солоноватый тяжелый воздух, он глотал саднящим горлом слюну, представляя себе при этом все более призрачную цель их бесконечного пути – белые стены Святого Града. Жак еще ни разу не видел Иерусалим, и он представлялся ему изображением на старинной гравюре, где за грозным частоколом высоких и мощных башен вздымаются сотни золотых куполов, увенчанных крестами…

Но, словно насмехаясь над его мечтами, дорога, по которой они мчались к эфемерной цели, походила не на лестницу, ведущую в обетованные небеса, а скорее на путь в преисподнюю. Горная гряда, возвышавшаяся далеко в стороне, подбиралась все ближе, и вскоре узкая каменистая дорога превратилась в зажатую скалами тропу. Пологие склоны холмов, только вчера зеленые и живые, теперь вздымались справа и слева черными стенами, сдавливая небо, которое еще недавно куполом Господнего шатра раскидывалось от оставленной далеко позади Ханаанской равнины и до самых дальних моавитянских отрогов.

Ничего подобного Жак не видел еще никогда. Лишь единожды, вместе со своим наставником, отцом Брауном, он побывал в настоящих горах. Тогда, нанося визит в одну из альпийских обителей бенедиктинцев, он был поражен до глубины души видом величественного горного хребта, отделяющего Бургундию и Прованс от Верхней Италии, и его наставник, на латинский манер, называл Цезальпинской и Трансальпийской Галлией. Альпийские вершины показались ему тогда воистину сказочными местами, суровым, но пронзительно-ярким миром рыцарей, сражающихся с драконами, мощных и гордых замков и монастырских крепостей, за стенами которых духовные пастыри, отрешившись от земной суеты, возносят молитвы Всевышнему.

Но здесь, в Трансиорданском нагорье, для того чтобы оказаться среди вершин, нужно было не подниматься наверх, а спускаться вниз. И если это могло показаться сказкой, то мрачной и суровой. Здесь невозможно было себе представить огнедышащего дракона или безмолвно стоящего на вершине рыцаря. Напротив, за каждым изломом очередной скалы ему чудился хранитель преисподней – ифрит, или безмолвный ассасин, годами ожидающий в засаде свою жертву.

Прошло еще немного времени, и вокруг них окончательно воцарилось мрачное безмолвие мертвенных скал. Жаку почудилось, что эти скалы – и не скалы вовсе, а окаменевшие злые духи, возмущенные тем, что смертные осмелились потревожить их вечный покой и несутся вперед сломя голову по каким-то своим сиюминутным надобностям. Гудение ветра, бродящего среди огромных каменных глыб, напомнило бывшему монастырскому послушнику далекие звуки торжественно-зловещего органа. Вскоре в воздухе стала ощущаться болотная сырость, словно на них пахнуло из черного провала старого, много лет залитого водой подвала.

Источник запаха вскоре объяснился – по дну ущелья в сторону Мертвого моря текла неширокая горная речка. Обрадованные путники попробовали набрать в ней воды, чтобы смыть с себя грязь и пот и утолить жажду, однако вскоре со всех сторон до Жака стали доноситься плевки и проклятия на франкском, монгольском и лошадином наречиях. Он попробовал хлебнуть из пригоршни и только тогда понял в чем дело. Вода в речке была теплой, почти горячей и горькой, словно полынный отвар.

Ночь застала их в пути. Стены ущелья, по которому они двигались в сторону побережья, выросли до высоты в несколько сот футов, проход между ними медленно и неуклонно сужался. Вскоре отряд подошел к месту, где дорогу почти целиком преграждал каменный завал.

– Здесь, – остановив колонну на короткий привал, произнес Сен-Жермен, – нужно оставить заслон, человек в десять – пятнадцать. Место удобное для обороны, и если на то будет господня воля, то мы получим еще один день. Я не буду выкликать добровольцев, а сам назначу тех, кто останется нас прикрывать.

Взгляд приора заскользил по едва очерченным в сумраке, усталым лицам братьев Святого Гроба, в которых без труда читался немой вопрос.

– Брат Серпен! – после продолжительных колебаний произнес, наконец, приор, – выбери семерых сержантов. Оставайтесь здесь, дождитесь разведчиков. Как только вступите в бой, отправьте нам вслед гонца, чтобы мы знали… – Сен-Жермен осекся и не закончил фразу.

– Благодарю вас, мессир! – Услышав свое имя, брат Серпен просиял от радости, словно он получил не приказ идти на верную смерть, а, по меньшей мере, повышение до маршала или сенешаля Иерусалимского королевства. – Будем надеяться, что мой бывший слуга идет вместе с отрядом, и я смогу лично снести ему голову.

– Ваше дело не мстить, – ответил Сен-Жермен, – а продать свои жизни как можно дороже и, главное, продержаться как можно дольше. Если мы доберемся до Иерусалима, то отстоим всенощную за упокой ваших душ. Прощайте, братья!

– Прощаться не будем, – нахмурился брат Серпен. – Плохая примета. Неизвестно еще, как дела повернутся. Глядишь и останемся целы…

С этими словами Серпен направился к орденским сержантам, чтобы определить, кто из них останется с ним прикрывать отход, и забрать в обозе оружие и доспехи. Вскоре восемь крестоносцев, стреножив коней, выстроившись в ряд, провожали уходящую колонну. Все – и рыцари, и сержанты, и даже монголы, – поравнявшись с Серпеном, доставали из ножен мечи и салютовали, отдавая воинские почести горстке храбрецов.

Ущелье выгнулось широкой дугой, и вскоре место засады скрылось из виду. Отряд продолжил изнурительную гонку, единственным призом которой было ни много ни мало, как будущее Святой Земли и христианского Востока. Жак смертельно устал. За последние дни ему, как, впрочем, и всем остальным, удавалось прикорнуть лишь урывками, и он отчасти завидовал Серпену и его сержантам, у которых в полном распоряжении была эта ночь и еще не меньше чем полдня.

– Не сомневаюсь, что наш приятель уже положил голову на седло и спит, как сурок, – словно читая его мысли, пробурчал скачущий рядом Робер. – С самого первого дня, когда мы приняли присягу, приор был к нам с тобой несправедлив и всегда отдавал самые лучшие задания своим любимчикам.

– Не обижайся, брат-рыцарь, – Сен-Жермен скакал сзади и слышал всё, о чем говорил достославный арденнец. – Поверь, что не успеет начаться новая седмица, как все наши братья окажутся в любимчиках и получат от меня такие приказы, о которых можно только мечтать…

Робер весело рассмеялся в ответ, и к нему присоединились все, кто слышал эти слова. Жак, балансирующий на самой границе сна и бодрствования, пожалел о том, что ему никак нельзя поделиться своими видениями ни с кем, даже с ближайшими друзьями. Безмолвное общение со стариком, ожидающим на границе между миром живых и царством мертвых, с каждым днем закаляло его душу, поднимало его над обыденным миром, наполняя его тело силой и спокойной уверенностью, но делало бесконечно одиноким. «Скорее бы Иерусалим… – шептал он, словно молитву, когда был уверен, что его не слышит никто. – Пусть упокоится мятежный дух и не терзает мою душу, общаясь через меня с Божьим миром. Я хочу быть снова таким же, как все…» Когда солнце заглянуло в ущелье, и по тропе перед всадниками замелькали изломанные тени, они пересекали уже третий перевал. Жак всмотрелся в покрытый дымкой горизонт, и ему показалось, что там, в просветах между скал, вспыхивают проблески лучей, бегущих по водной глади.

– А это еще что такое? – воскликнул Робер, бесцеремонно указывая пальцем вперед.

Жак прищурил глаза и вскоре вслед за приятелем смог разглядеть несколько точек, ползущих им навстречу со стороны Мертвого моря. Когда ощетиненный копьями и мечами авангард приблизился к встречным настолько, что можно было их разглядеть, оказалось, что, во-первых, судя по коням, одежде и доспехам, это франкские рыцари, а во-вторых, кто бы они ни были, но это определенно не враги. Всадники, глядя на приближающихся крестоносцев, даже не помышляли о том, чтобы приготовиться к отражению атаки или как-то иным образом продемонстрировать недобрые намерения.