Чтение онлайн

Я протянула руку к стальному запору дверцы. В ту же секунду дремавший рядом со мной жандарм ударил меня по пальцам, и я судорожно сжалась. Я подавила готовый вырваться крик и только громко вздохнула. Солдат за рулем засмеялся. Жандарм вторил ему. Смеялся он почти добродушно, но то было жуткое добродушие— оно несло с собой смерть. Рука моя онемела и бессильно лежала у меня на коленях.

— Sch"on brav sitzen, M"adel, — сказал полицейский. — Sonst regnet’s wieder [94] .

Шофер снова хихикнул. Жандарм глупо и злорадно хихикнул ему в ответ.

Я закрыла глаза. И готова была зажать даже уши. Мне хотелось сжаться и уйти в себя, как улитка прячется в свой домик или устрица в свою раковину. Помогли усталость и голод. Они не ощущались уже как боль, которая грызет и подтачивает организм. Усталость и голод превратились в состояние, граничившее с мучительным сном. И я попыталась заснуть этим сном. Однако самым мучительным было то, что я не могла забыться по-настоящему и хоть немного отдохнуть. Я продолжала бодрствовать. И понимала почему: я хотела знать, что эти варвары собираются сделать со мной.

Когда мы доехали до обводного канала Херенсингел, я поняла, что меня увозят из Гарлема. Теперь нетрудно было догадаться куда. Мы миновали Амстердамские ворота. Длинная прямая дорога с длинными прямыми грязно-коричневыми следами от автомашин одиноко тянулась по направлению к Халфвех. Недавно еще я проезжала здесь, отвозя сверток по поручению Каапстадта. Фелзенцы, вдруг подумала я. Я не заметила со стороны фелзенцев никаких действий. Побывал ли у них Пауль? Известно ли им, что со мной случилось? И что меня отвозят в Амстердам?..

Отчаянное чувство одиночества охватило меня, но я мужественно подавила его.

Разумеется, слишком рано рассчитывать на их вмешательство. Так скоро никто не может прийти мне на помощь. Для этого надо сначала прощупать людей, обработать и уговорить. Возможно, дней через пять или через неделю я что-нибудь услышу о них… Возможно, что фелзенцы через Франса или инспектора полиции поручат Ан и Тинке передать кому-то небольшой сверточек, способный смягчить его сердце.

Я опять вспомнила человека с бесцветными глазами, его огромные руки, зловещую улыбку. Можно ли смягчить подобного типа? Я забралась в уголок машины. И задремала.

…Жандарм стукнул меня, все так же больно и грубо.

— Aussteigen! [95]

Я увидела, что мы остановились на Амстелфеенсевех. Серо-коричневое здание Центральной тюрьмы с высокими зарешеченными окнами, перед тюрьмой сквер, заваленный кучами снега. Молодчик из «службы безопасности» потащил меня за собой к входной двери. Позвонил. Дверь открыл человек в форме простого тюремщика. Жандарм оттолкнул его и вошел внутрь. Крепко держа меня за руку, он направился к маленькой отгороженной клетушке из стекла и решеток, за которой сидел чиновник. Отворил окошечко.

Не выпуская меня, жандарм сказал:

— Das M"adel, wor"uber wir aus Haarlem angerufen haben… Spricht nicht. Ihr sollt schon ausfinden, wie und was [96] .

Чиновник встал. Вышел из клетушки. Они с жандармом смеялись, а у меня подкашивались ноги, так что жандарму пришлось поддержать меня. Я подумала: они смеются, в то время как другие имеют все основания плакать. Они довольны, тогда как другие попали в беду.

— Ausfinden werden wir’s schon, — сказал чиновник. — Was habt Ihr auf ihr gefunden? [97]

Жандарм вручил ему пакет и отпустил меня. Я покачнулась и лишь колоссальным напряжением сил заставила себя удержаться на ногах. Чиновник опять засмеялся. Мне показалось, что он открывает рот лишь для того, чтобы я увидела его зубы. Он схватил меня за шиворот и толкнул перед собой.

— So ein kleines Terroristenschweinchen [98] ,— сказал он.

Он погнал меня в пустое, унылое помещение, где висели зеленые шторы и перед столом с зеленым сукном стояло несколько стульев с сиденьями, обитыми выцветшей зеленой парусиной. В комнате была лишь одна новая вещь — современное бюро из дерева палевого цвета. За бюро сидел мужчина с прилизанными волосами, в плотно прилегающей военной форме зеленого сукна; форма была что надо, и столько орденов было нацеплено на ней, будто он собирался на парад. «Такие вот всегда сидят где-нибудь за бюро», — почему-то подумала я. Я таращила глаза и пыталась сосредоточиться, но, видно, голод совсем лишил меня сил.

Сопровождавший меня отдал честь, и человек за бюро поманил его к себе. Жандарм оставил меня стоять на месте и, подойдя ближе к бюро, заученным жестом протянул пакет. Ноги у меня подкашивались, в ушах стоял шум. Я уже не следила больше, о чем у них шел разговор. Я пододвинула к себе стул и упала на него. Очевидно, мужчины увидели это. До меня донесся резкий картавый голос человека, сидевшего за бюро:

— Was soll das? Stehenbleiben! Bis Befehl zum Sitzen folgt! [99]

Он засмеялся. И другой тоже. «И все-то они смеются, даже тогда, когда их города горят, — подумала я, с трудом вставая со стула. — Они смеются, а их жены и дети по милости фюрера, может быть, уже разорваны на клочки бомбами союзников». Я снова встала на ноги.

— Setzen! [100] — произнес картавый.

Я удивилась его быстрой уступчивости. И хотела сесть. Только успела я усесться, как услышала:

— Aufstehen! [101]

Я удивленно взглянула на него. Он повторил, постукивая костяшками пальцев по бюро:

— Aufstehen!

Я встала. Он засмеялся. Засмеялся и провожатый.

— Setzen! — повторил военный. Только теперь я поняла. И продолжала стоять.

— Setzen!.. — закричал человек с прилизанными волосами. Я все стояла. Мой мучитель поднялся из-за бюро и подошел ко мне. И опять засмеялся. И, смеясь, дал мне пощечину.

— Selzen!

Я ухватилась за спинку стула и села.

— Aufstehen! — скомандовал он.

Я встала.

— Setzen! — последовал приказ.

Я упала на пол. И осталась лежать. Кто-то пнул меня в ребра.

— So was d"amliches, — донесся картавый голос. — Geschickte Schauspielerin ist sie auch… Ruf die Auguste [102] .

Я продолжала лежать, крепко зажмурив глаза. И слышала, как мой провожатый вышел. Вскоре он вернулся. За ним топали чьи-то сапоги. Я поглядела сквозь ресницы и увидела, что пришла женщина. На ней были сапоги, юбка и форменная куртка эсэсовцев с эмблемой «мертвая голова».