Чтение онлайн

Понедельник. Утро. Шесть часов. Себастьян перелез через мисс Фрост и на ощупь по темной комнате пробрался в ванную. Дезодорированным мылом мисс Фрост вымыл лицо, кожу вокруг глаз и шею ниже затылка, а затем для хорошего самочувствия облил голову ледяной водой. Привычная утренняя процедура. И хорошенько почистить зубы пастой, особенно задние, коренные.

На цыпочках обратно в комнату, к комоду мисс Фрост. Тихонько выдвинул ящик. Мисс Фрост крепко спит. Вынести ящик в холл и одолжить одну из этих блузок. Ба-бах. В темноте он выпустил ящик из рук. Какой ужасный грохот.

Перепуганный голос проснувшейся мисс Фрост:

— Кто здесь?

— Это я.

— Святое семейство! Что случилось?

— Небольшое происшествие.

— Ах так…

Прежде мне никогда не доводилось беседовать с мисс Фрост ранним утром.

Они разговаривают впотьмах.

— Я бы хотел спросить вас, мисс Фрост, не могли ли бы вы одолжить мне одну из ваших блузок?

Некоторое время мисс Фрост молчит. Голый Дэнджерфилд стоит на полу. Непроглядная тьма. Наконец послышался ее неуверенный, чуть писклявый, голос.

— Разумеется, могу.

— Пусть всегда вас хранит и поддерживает Господь.

Себастьян на ощупь находит на полу ящик и выносит его вместе со стулом в коридор. Если бы горел свет, я бы умер от стыда. Голые беззащитны. Мой лучший друг — ночь. Смерть — это препятствие, которое нужно обойти, если хочешь дожить до зрелых лет, преисполненных чревоугодия, похоти и лени. Залягу в своей берлоге и занавешу одеялами стратегически важные окна. Мисс Фрост добра ко мне. Оставила мне завтрак. Но теперь мне предлагают только овсяные печеньица. Которые совершенно неудобоваримы. Черт побрал бы мой акцент.

Она очень огорчена и испытывает угрызения совести. Разумеется, исповедь это не лучшее времяпрепровождение. Я постараюсь успокоить ее цитатами из Фомы Аквинского. И прошепчу ей на ушко, когда мы будем лежать в постели, что из навоза вырастают лилии. Дабы по-настоящему познать, что такое добродетель, нужно быть закоренелым грешником. Что от того Господу, мисс Фрост, если родится невинный ребенок, проживет жизнь не совершая грехов и почиет в Бозе? Где же искать Божью милость в этой невыносимой, ослепительно белой, стерильной чистоте? Нам этого не надо. Совершенно не надо. Самый белый цвет должен оттеняться чернотой. К тому же праведники на самом деле были довольно изворотливыми ребятами. И она позволила немного себя утешить. Обнаженная, она лежала рядом со мной. Если мама что-то заподозрит, это ее просто убьет. Даже если я пойду исповедоваться в церковь на пристани, они пришлют епископа прямо сюда и запрут меня в монастырь. Моя дорогая мисс Фрост, если сюда явится епископ, я и сам стану на сторону церкви.

Он нашел желтую рубашку. Для хорошего настроения. Мисс Фрост недосчитается и одной из своих жилеток. Мне нужна одежонка потеплее. В порту холодно, как у эскимоса в заднице.

Он оделся, вышел в салон и положил в карман плаща несколько овсяных печений. Затем взял тросточку, которой поднимали жалюзи, и вышел на холодную, промозглую улицу. Вышел через поломанную калитку и поплелся по улице, шумно вдыхая воздух.

Провел тросточкой по доскам забора. Мокро и тихо. Низкие белесые облака. В домах мигают огоньки. Посвистывает на ходу разносчик молока. Слышно, как грохочет трамвай. Утро — это прекрасно.

Вдоль по Таможенному Пирсу, улице вымощенной булыжниками, на которых с грохотом подпрыгивают телеги и цокают подковы лошадей. Становлюсь в стороне и наблюдаю за ними. Такси и пролетки собираются у выхода для пассажиров.

Дэнджерфилд прислонился спиной к стене склада напротив выхода для пассажиров третьего класса. В последний раз придирчиво осмотрел свою одежду, немного поправил галстук и чересчур уж длинный воротник модной блузки мисс Фрост. Приятно будет снова увидеть О’Кифи.

Появляются пассажиры. Дэнджерфилд постукивает тросточкой по стене. Вынул одно овсяное печенье, раскрошил его и сьел. Прогорклое масло. Печенье сухое и клейкое.

Неожиданно в дверном проеме появляется получеловек, полузверь с рыжей бородой и в той же зеленой рубашке, в которой он уехал, и в тех же брюках. Рюкзак болтается у него на животе, все такое же печальное, неулыбчивое лицо. Он замешкался, подозрительно посмотрел на мальчишку-разносчика и купил у него газету, на мгновение раскрыл ее, тут же закрыл и засунул под мышку, неловко поправил лямку рюкзака и, несколько наклонившись вперед, зашагал по причалу. И тут же замер. Медленно повернул голову — его взгляд остановился на молчаливом, напоминающем унылое привидение, Себастьяне Дэнджерфилде, фиолетовые, как у трупа, губы которого расплылись в улыбке, демонстрируя недавно почищенные зубы. Дэнджерфилд по-прежнему опирался спиной о кирпичное здание.

Дэнджерфилд перешел покрытую навозом улицу. Пошарил в кармане, а затем протянул руку поджидавшему его О’Кифи.

— Кеннет, хочешь овсяное печенье?

— Я на это и рассчитывал.

— На что?

— На овсяное печенье.

— Кеннет, разве ты не рад меня видеть? Разве ты не хочешь, чтобы я поздравил тебя с возвращением в этот зеленый рай посреди океана?

— Будет видно.

— Да ладно, Кеннет, не будь таким настороженным, словно какой-то зверь. Просто смотри по сторонам. Торговля, кругом бочки, стальные прутья и красивые животные, которых вот-вот разрежут на куски. Великая, процветающая страна.

— Поживем-увидим.

Они прошли мимо каких-то огромных ящиков и посторонились, чтобы пропустить телегу, запряженную волами. Брезжит рассвет. Испуганные глаза животных. По обочине дороги тянется вереница паукообразных велосипедов; такси и пролетки отъезжают от судна. Они, замерзшие путники, входят в этот древний датский город.

Они зашли в Вулвортское кафе. Светило солнце. Они сидели друг против друга за белым столиком. Яичница, ветчина, чай, хлеб и масло. О Боже!

— Кеннет, расскажи мне о своих странствиях.

— Скука.

— Ты посетил профессионалку в Париже?

— Нет. В последний моменту меня сдали нервы.

— Выходит…

— Не подобрался даже на пушечный выстрел.

— Жалко, Кеннет, но ничего, мы тебе поможем. Все устроим. Отвезем тебя в Конго или еще куда-нибудь. Как ты насчет женщины из племени пигмеев?

— Где семь фунтов?

— Все в порядке. Не беспокойся. Расскажи мне о том, что с тобой приключилось.

— Ничего. Практически ничего. Боролся в темноте с тем школьником, но в конце концов бросил, потому что и это ни к чему не приводило, и я начал сходить с ума. Единственное, что держало меня на плаву, — замечательные письма леди Эспер.

О’Кифи быстрым движением прорезал мягкую оболочку яичного белка. Обмакнул в жир кусочек хлеба. Из окна было видно как внизу копошится недавно проснувшийся Дублин.

— Она писала просто фантастические письма. Я рассказывал тебе об объявлении, в котором предлагалось место повара. Я написал и получил ответ, написанный от третьего лица. Леди Эспер желает знать, является Кеннет О’Кифи протестантом или католиком. Я ответил, что О’Кифи не является ни тем, ни другим и что по воскресеньям его не нужно возить в церковь. Она написала, что леди Эспер полагает, что О’Кифи должен все же принадлежать к какой-нибудь конфессии, потому что ведь каждый нуждается в церкви, которая заботится о том, чтобы у человека была бессмертная душа. Я ответил, что у О’Кифи уже есть бессмертная душа, и следовательно, церковь ему не нужна. В следующем письме леди Эспер привела цитату из Святого Писания: «Нищету и стыд пожнет тот, кто отвергнет Учение, но тот, кто признает свои заблуждения, удостоится почестей». Я ответил, что Кеннет О’Кифи уже познал немало стыда и терпел нужду, когда принадлежал к Римской Церкви, и что «простодушный человек верит каждому слову, но тщеславный обдумывает каждый свой шаг».