Ржаной хлеб
Шрифт:
— Николай Васильевич просил передать… Подарок вам, девоньки, из отряда… Уж сами разделите…
Восемь плиток шоколада и две коробочки духов — вот что было в свертке. Эти «женские трофеи» Петя Екимов со своими орлами нашел в офицерской легковой машине, которую они гробанули на Спицынском повороте еще в начале января. Подстрелили они тогда трех офицеров, забрали портфель, в котором, кроме этих духов и сладостей, были две ценнейшие карты и деньги — десять тысяч марок.
Зима стояла морозная, ясная, каратели обложили Сороковой бор, круглосуточно дежурили на мостах и перекрестках, но партизаны все равно ухитрялись проскакивать перед самым их носом, лупили врага днем и ночью. Большими группами, правда, не выходили, но и одиночные бойцы, пары и тройки доставляли оккупантам и предателям много хлопот. Ликвидированы были переводчики Ясметевы на станции Ямм, староста Кузьмин по кличке «Юка». Из-за этого самого Юки погибли Леня Богданов, Иван Хрюкин и Павел Иванов. Юка выследил тогда партизан, навел на их след карателей, устроил засаду…
Жили партизаны скудновато. Отряд расширялся, а продуктов и боеприпасов не хватало. Хлеб, поставляемый Минковским с мельницы, делился на строгие порции — двести граммов на человека. Не было соли, мыла, табаку, из-за чего особенно бедствовали…
Из Гнильска вместо с Любой пошла и Поля Николаева. Они спрятали под пальто шоколад, подаренный Екимовым, и шагали, весело болтая. От Гнильска до Любиного дома полтора километра. Под горой, за леском, мельница, где живут Минковские. Туда ведет накатанный до глянца санный след.
Вечером, как и всегда, собрались у Прасковьи. Люба отправила старуху к своей матери. Она надеялась, что сегодня с Иваном Сидорчуком может состояться серьезный разговор. Утром Сидорчук встретил Любу на кухне, посмотрел на нее значительно. Сказать ничего не успел, торопился.
Иван пришел поздно. С ним был Вася Кочубей. От них попахивало водкой.
— А мы уж хотели расходиться, — сказала Люба. — У Маши вон зуб разболелся…
— Зуб? Ерунда! Сейчас вылечим! — Сидорчук вынул из кармана плоскую флягу, поставил на стол алюминиевые стаканчики, нарезал топкими кружочками колбасу, положил яблочный мармелад в красивой обертке.
— Выпьем немецкого шнапса, девушки! И закусим немецкой колбасой!
Сидорчук, не чокаясь, первым опрокинул стаканчик и тут же налил себе еще. Выпил и Кочубей. И ему Иван вторично наполнил. Девушки не пили. Предчувствуя что-то недоброе, они пугливо посматривали по углам, хотя в избе сегодня, кроме этих двух солдат, никого не было.
— Значит, брезгуете? — багровея лицом, спросил Сидорчук.
— Ну что ты, Ваня! Чего нам брезговать, мы тоже выпьем, — успокоила его Люба и торопливо взяла посудину. — Поднимайте, девчата, да песню затянем…
Но Сидорчук не унимался. Сощурив мутные глаза, он пьяно говорил, что они с Васькой и вообще вся их поганая рота хуже немцев и что им теперь никогда из этих мундиров не вылезти. Неизвестно, чем бы кончился этот вечер, если бы не Воеводенков, который, запыхавшись, влетел в дом и увел дружков своих в казарму.
Объяснился Сидорчук несколько позже в избе у Маши Бушиной. Они патрулировали с Кочубеем и заглянули на огонек. Как и прошлый раз, оба были навеселе. Маша вынула из печки горячую картошку, поставила блюдо с капустой, огурцы.
— Вот это еда! — потирая руки, воскликнул Сидорчук. — Это не то что рацион немецкий…
— А что? Немцы вас хорошо кормят, — заметила Люба, нарезая хлеб. — Колбасу дают, масло, конфеты даже, печенье…
— Да, колбасу дают, — вздохнул Иван. — Вот за эту колбасу мы им и продались. В одном концлагере мы с Васькой сидели и в плен вместе попали. Захлопнули нас немцы в Крыму, от полка батальон остался. Привезли в концлагерь, жрать не дают, ребята на проволоку с отчаяния бросаются. И тут появился один тип, уговаривает: немец на Волгу вышел, России — крышка, записывайтесь в специальные охранные отряды, где вас и кормить будут и оденут. Человека три сразу записались, остальные молчат. Подумайте, говорит, пока не поздно, войне конец скоро, охранять будете, а не воевать, сыты, обуты, жизнь один раз дается. Несколько раз приходил он агитировать, и мы поддались на уговоры, записались. Верно, кормить стали неплохо, мясо дают, обмундировали. Сначала охраняли склады, а потом нас сюда пригнали. Эсэсовцами мы стали, карателями. И тут нам погибель! А потому пей, Вася, гуляй, ходу назад нам нету. Эх, если бы заново все переиграть!
— Еще не поздно, — твердо сказала Маша, — выход есть… Кровью можно искупить вину…
Сидорчук подался к ней, губы его задрожали, кивая на Кочубея, он приглушенно заговорил:
— Нас не бойтесь… Мы чувствуем, кто вы есть…
В этот вечер условились так: Сидорчук и Кочубей сколачивают в роте надежное ядро, связь через Любу, предварительная встреча с партизанским командованием в любое удобное для Ивана время…
Сидорчук не обманул, действовал активно и смело. Люба получала от него ценные сведения. К середине марта в роте работала подпольная группа. В нее входили Кочубей, Кацевейко, Зазулин, Воеводенков, Полькин, Белоконь, Бодунов, Гремяко, Никифоров… Вместе с Иваном Сидорчуком четырнадцать человек. Белоконь и Кацевейко были командирами отделений, Зазулин отвечал в роте за боепитание и оружие.
Посиделки продолжались. Они стали веселее. Вернее, это уже были не посиделки, а деловые встречи. Танцевали, беседуя о разных новостях и деталях, нужных обеим сторонам. Когда появлялись в избе чужие или фельдфебель Фриц, начинали «крутить любовь». Сидорчук обнимал Любу, Нина Минковская любезничала с Борисом Зазулиным…
Сидорчук сообщил как-то, что в роте есть не меньше десятка отпетых, убежденных предателей, которых они уничтожат. Одного Белоконь уже кокнул, когда их взвод вел перестрелку с партизанами на Плюсском большаке.
В апреле, когда открылась «черная тропа», Сидорчук, Воеводенков, Зазулин и Кочубей встретились с Екимовым и Моськиным у Сухого болота. Привела их туда Маша Бушина. Договорились о том, что рота, перестреляв немцев и убежденных прислужников, с полным вооружением переходит на сторону партизан у этого болота. День перехода сообщить через Любу и Нину Минковскую…
Пошли теплые дожди. Лес задымился свежей зеленью. Партизаны ожили: золотое время наступает.
Как-то в землянку по «почте» пришла записка. В ней было три слова: «Вторник, восемь вечера». Козаров передал Моськину:
— Иди встречай этих субчиков… Операция «Девичьи чары» завершается…
Но во вторник и среду случилось много бед, которые на войне трудно предвидеть. В назначенный час рота перешла не в полном составе. Одна треть ее, возглавляемая Белоконем, была еще в казарме. Дело в том, что во вторник карателей разбили на две группы и ездили они в разные пункты. Сидорчук со своими людьми свернул к партизанам прямо с дороги, не появляясь в деревне. Из леса он послал к Белоконю связного Ивана Цымбала. Связной должен был дать сигнал Белоконю, и Белоконь, как они условились, уничтожает немцев, забирает продовольствие, рацию, оружие и двигается в заданный квадрат.
Иван Цымбал предал. Он побежал не в свой гарнизон, а в Пулово к немцам…
В полночь фашисты нагрянули в Блонск на пяти машинах. Приехал в броневике оберштурмбаннфюрер Норман. Солдаты только легли спать. То, что не вернулись еще два взвода, у лейтенанта Отто не вызвало подозрений: задержались где-то, такое случалось. И он приказал командовать «отбой», не ожидая остальных. Солдаты разделись, но глаз не смыкали. Белоконь не находил себе места. Они ждали связного…
И вдруг рев машин, грохот. Белоконь крикнул, побежал к пирамиде с оружием, но не успел, фашисты ворвались, сбив двери…