Чтение онлайн

Он спокойно и хладнокровно стал подготовлять свое первобытное оружие, внимательно осматривал стрелы; видно было, что для него убить медведя не диковина, а самое заурядное дело, тем более привязанного медведя.

Толпа собравшихся напряженно ожидала момента казни.

Неожиданно перед публикой выступил сам хозяин, снял с головы шапку и обратился к зрителям с коротенькой речью:

— Граздане. Нас гиляк — бедный циливек истратиль на медведь праздник все. Помогите кто цем мозет. Кто мозет дай двадцать копеек, а кто мозет и больсе...

Монеты тотчас обильно посыпались в шапку гиляка. Сбор денег окончился, публика хлынула ближе к медведю, хозяин стал дразнить его, чтоб зверь повернулся боком к стрелку.

Медведь повернулся, и стрелок, натянув тетиву, пустил первую стрелу с наконечником. Стрела вонзилась в ремень которым был перевязан медведь, не причинив ему никакого вреда. Второй выстрел оказался более метким: стрела попала медведю прямо в сердце; он заревел, поднялся на дыбы, стал испражняться и тут же свалился замертво.

Не прошло и пяти минут, как тушу зверя окружили гиляки, начали свежевать его, снимать шкуру и резать на части медвежье мясо, которое теперь предстояло съесть. Медвежатину поставили варить.

Но у гиляков принято во время медвежьего праздника заедать мясо убитого зверя мясом собаки. Поэтому, прикончив медведя, гиляки придушили пару собак, освежевали их и сварили собачье мясо.

Гиляки стойбища Арково и наехавшие из других стойбищ с огромным аппетитом уплели медведя и обеих собак при чем всю эту закуску они обильно запивали чистым спиртом.

Когда все было съедено, закончился праздник медведя, и приехавшие за 300—500 километров гиляки запрягли собак , и отправились обратно в свои стойбища.

Сейчас, просматривая рисунки Чхаурна, которые здесь помещены, мне еще легче восстановить весь процесс медвежьего праздника. То, что другому в этих рисунках непонятно, для меня четко и ясно. Я гляжу на квадрат с двумя ветками (см. рис. на стр. 38) и знаю, что это изображена Чхаурном будка, в которой содержится медведь; ветки — это елки, прибитые для украшения и перевязанные деревянными стружками.

На втором рисунке (стр. 40—41) Чхаурн показал гиляцкую юрту, в которой живет хозяин медведя. На третьем (стр. 42) — гиляцких мамок, отбивающих в честь праздника такт по бревну. Несложный четвертый рисунок (стр. 43) изображает украшенную елками дорожку, по которой поведут медведя на убой. Последний рисунок (стр. 44) мой неопытный художник Чхаурн нарисовал несколько своебразно: здесь изображен медведь, привязанный цепями и веревками к двум столбам. Хозяин дразнит его елками с таким расчетом, чтобы он повернулся боком к стрелку и тот мог попасть ему прямо в сердце. Стрелок у Чхаурна почему-то изображен вниз головой.

Всю эту серию рисунков Медвежьего праздника мой ликвидировавший неграмотность ученик собственноручно подписал:

«Гиляк ришуит Чхаурн».

В переводе это значит: рисовал гиляк Чхаурн.

Пересматривая вывезенные с Сахалина рисунки учеников, я часто поглядываю на один из них, где изображена гиляцкая юрта и кормление собак сушеной рыбой. С этим я хорошо познакомился за время, проведенное в стойбище. Мой ученик очень удачно изобразил в своем рисунке рвущихся с цепи голодных собак, увидевших наконец своего хозяина с кормом.

Подпись под рисунком гласит: «Гиляк чирсил он хочит собак кармич».

Эта подпись напоминает мне о том, что сделавший ее парень еще три недели назад не знал ни одной буквы, а сейчас сам, без всякой помощи, написал несколько слов, и и можно без особого труда прочитать и понять:

«Гиляк Чирсил хочет кормить собак».

Еще. месяц, и мои ученики будут сносно читать и писать по-русски. Эта мысль радует. Не зря значит приехал я сюда, в глухой угол острова, с советским букварем.

Двадцать человек самой заброшенной народности будут грамотными.

Март подходил к концу. Около месяца живу в гиляцком стойбище, много работаю, и потому тоска, одолевавшая меня в первые дни, сейчас как-то притупилась. Дни заполнены до отказа, некогда скучать.

В школе обитаю не один. Со мною вместе живут еще двое молодых гиляков: сторож Офть, о котором я прежде упоминал, и новый ученик, пришедший заниматься из далекого стойбища. Мы составляем небольшую коммуну, сообща питаемся и, кажется, перенимаем друг у друга некоторые привычки.

Вечно грязный и замурованный до знакомства со мною, Офть научился исправно умываться и понял назначение мыла.

Второй ученик постепенно привыкает к ежедневной повинности — умыванию. Иногда я согреваю воду и устраиваю для нас троих основательную баню. Мои юнцы первое время не желали подвергаться такой головомойке. Никогда в жизни ничего подобного они не знали. Теперь попривыкли малость. Когда я начинаю говорить о бане, Офть улыбается, затем берет ведра и уходит, а через несколько минут приносит их назад наполненными снегом.

Это они переняли у меня, помимо умения читать, писать и считать. А вот уплетать сырую соленую рыбу с чаем — этому уж я научился у них.

Казалось бы, в глуши все должно быть однообразно, дни похожи один на другой, и ни один из них не приносит ничего нового. К счастью это не так. В самой заброшенной глуши можно при желании найти себе интересную работу.

Ежедневно после занятий я нахожу ее. Оттого, что гиляки плохо говорят по-русски, мне пришлось заинтересоваться их родным языком, и вот составляю для себя гиляцкий словарь, кропотливо записываю отдельные гиляцкие слова и впоследствии пользуюсь ими на уроках, когда надо давать ученикам всякие пояснения. Чтобы объяснить гилякам самую простую вещь, приходится подбирать слова, заменять одно другим десятки раз. Эту сложную работу иной раз мне помогает упростить затеянный мною гиляцкий словарь.