Чтение онлайн

Пятый дар – богослужебный. Чин литургии Преждеосвященных даров, совершаемой по средам и пятницам в течение всего Великого поста, а также в первые три дня Страстной седмицы, не случайно носит имя святителя Григория Двоеслова, папы Римского.

Пассии, которые служатся воскресными вечерами Великого поста и представляют собой малое повечерие или, в современной практике, вечерню с чтением одного из евангельских рассказов о страстях Христовых, тоже появились под влиянием римского обряда. В богослужебном уставе пассий нет, а само слово это латинское (passio – «страсть»). Впервые указания на то, как следует служить пассии, появляются в Цветной Триоди, напечатанной в 1702 году в Киево-Печерской Лавре. Первоначально они совершались по пятницам, то есть именно в те дни, когда согласно римскому обряду положен Крестный путь – Via Crucis. Примечательно, что появляются пассии в XVIII веке, именно в ту эпоху, когда обычай совершать Via Crucis получает распространение в католической Церкви повсеместно. Бенедикт XIV, избранный папой в 1741 году, в течение первого года своего понтификата опубликовал десять документов по вопросу о Крестном пути и рекомендовал приходским священникам совершать его повсюду.

Нет нужды сегодня решать, появились пассии в подражание службам, установленным у католиков, или же в противовес им, именно чтобы отвлечь православных от полюбившегося им нового чина прославления Святых Страстей в польских костелах, которые они начали из-за этого посещать по пятницам (именно так трактовался этот вопрос в литературе XIX века). Пассии ныне совершаются по всей России в каждом православном храме, множество людей стекаются на эти богослужения, и, наверное, вообще невозможно теперь представить себе пост без пассий, как невозможно представить себе его без Великого Покаянного канона Андрея Критского. О существовании же такой молитвенной практики, как Крестный путь, 99 процентов православных людей просто ничего не знают. Поэтому, даже если некогда при Петре Могиле пассии и были введены в противовес Крестному пути, то роль «отвлекающего маневра» они переросли давным-давно – за последние сто с лишним лет они приобрели самостоятельную ценность и стали неотъемлемой частью нашего богослужения. Достаточно вспомнить пассии, совершавшиеся отцом Всеволодом Шпиллером в храме св. Николая в Кузнецах, на которые в 60-е и 70-е годы стекалась без преувеличения половина православной Москвы.

Отметим, что Крестный путь складывается из двенадцати стаций (или стояний), к которым затем были прибавлены еще две (Снятие со креста и Положение во гроб), что как-то сразу заставляет вспомнить о двенадцати Евангелиях Страстей Христовых, которые согласно нашему богослужебному уставу читаются в Великую пятницу на утрени и составляют важнейшую часть богослужения в дни Страстной недели. Теперь, вероятно, уже нет никакой возможности установить, кто у кого (Запад у Востока или наоборот) заимствовал двенадцатичастную структуру этого чина; ясно одно – взаимосвязь между службой Святым Страстям на православном Востоке и на католическом Западе не исчерпывается тем, что пассии появились в связи с распространением Крестного пути. Родство это уходит в историю Церкви первых веков.

Отметим еще один момент в богослужебной практике, который можно назвать западным даром христианскому Востоку. Произносимые священником в конце исповеди слова «Господь и Бог наш Иисус Христос благодатию и щедротами своего человеколюбия да простит ти чадо… вся прегрешения твоя, и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данной, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих (deinde ego te absolvo a peccatis tuis) во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа» отсутствуют в наших древних Требниках и появляются только в богослужебных книгах киевской печати при митрополите Петре Могиле под влиянием соответствующей формулы в римской практике. Можно, конечно, обсуждать, как делал это отец Александр Шмеман, целесообразно ли было включение этой формулы в византийский чин таинства покаяния, нужна ли она вообще, если в нашем чине есть такая молитва: «Господи Боже, спасения рабов Твоих…», о которой в Требнике замечено: «Тогда преклоняет главу исповедуемый. Духовный же глаголет молитву сию». В этой молитве есть слова «подаждь ему образ покаяния, прощение грехов и отпущение, прощая ему всякое согрешение, вольное же и невольное», делающие как будто излишней формулу «Господь и Бог наш…» Однако она, хотим мы того или нет, стала просто частью нашей жизни; все мы без исключения до такой степени привыкли к тому, что священник, накрывая нам голову епитрахилью, читает ее и только затем преподает нам благословение Божие (ахматовское «прикосновение сквозь ткань руки рассеянно крестящей»), что отказаться от нее теперь и не нужно, и не получится.

В конце XIX века в России, со ссылкой на опыт преподобного Серафима, стал распространяться обычай читать 150 раз молитву «Богородице, Дево, радуйся!», прибавляя к каждому десятку «Отче наш» и, если можешь, молитвенное размышление об одном из событий в жизни Пречистой Девы и Матери. Это правило практически ничем не отличается от Розария, как известно, распространенного по всему католическому миру. Известный своей молитвенной настроенностью отец Александр Гумановский, один из знаменитых московских священников начала века, писал: «Это правило дала сама Матерь Божия около VIII века, и его исполняли когда-то все христиане. Мы, православные, забыли о нем, и преподобный Серафим напоминает нам об этом правиле». Исполнять это правило советовал своим чадам схиархимандрит Зосима-Захария, знаменитый московский старец, один из пока еще не прославленных святых нашего времени.

Так молился ежедневно и епископ Серафим (Звездинский), расстрелянный в 30-е годы. Владыка Серафим из ссылки писал своим чадам: «Свершаю длинный и долгий путь с пересадками, утомительными стоянками. Но весь этот путь, от Меленков до Москвы, от Москвы до Алма-Аты, от Алма-Аты до Уральска, предстоящий от Уральска до Гурьева на Каспийском море, есть путь дивный и незабвенный. Кратко сказать, что это есть путь чудес от чтения 150 “Богородице, Дево, радуйся!”. Порою думается, что Господь нарочито и послал меня этим путем, чтобы воочию показать мне, сколь сильна пред Ним молитва Пречистой Его Матери и сколь действенно приносимое Ей с верою архангельское приветствие». Владыка Серафим составил схему молитвенных размышлений во время чтения Богородичного правила, в которой размышления после 3, 4, 5, 6 и 8-го десятков полностью соответствуют радостным тайнам Розария (Благовещение, встреча с прав. Елизаветой, Рождество Христово, Сретение и исчезновение двенадцатилетнего Иисуса в Иерусалиме), последние пять размышлений – славным тайнам (Воскресение Христово, Вознесение, Сошествие Святаго Духа на апостолов и Божию Матерь, Успение и, наконец, слава Божией Матери, которой увенчивается Она Господом после переселения Ее от земли на небо).

В схеме епископа Серафима нетрудно заметить два следующих момента: 1) в 13-м размышлении в сионской горнице во время сошествия Святаго Духа присутствует Богородица – это типично для западной иконографии и весьма необычно для византийской, более того, нередко обличается как латинство; 2) выражение «слава, которой увенчивается» Матерь Божия, живо напоминает такой сюжет, как Couronnement de la Vierge [36] , опять-таки чисто западный по своему происхождению, хотя и встречающийся иногда на русской иконе XIX века. Надо полагать, что владыка заимствовал свою схему из какого-то западного руководства по чтению Розария. Будучи глубоко укоренен в православии, этот новомученик российский не боялся Запада и подобно свв. Кириллу и Мефодию и многим другим брал из опыта христиан Запада то хорошее, что там находил. Скорбных тайн в его схеме, правда, нет, от них здесь осталось только стояние Божьей Матери у креста, зато есть Рождество Богородицы, Введение во храм, бегство в Египет и чудо на браке в Кане.

Шестой дар христианского Запада России, и в частности Москве, – доктор Федор Петрович Гааз. Скончавшийся 16 августа 1853 года Фридрих Йозеф Гааз жил в Москве с 1806 года. Сначала он был просто одним из наиболее известных, образованных и пользующихся особой популярностью, а поэтому одним из самых состоятельных и даже богатых врачей города, но со временем стал главным другом и защитником всех отверженных – как арестантов, так и просто бездомных и чернорабочих. В 1825–1826 годах он был штадт-физикусом, то есть главным врачом города, затем секретарем Комитета попечительства о тюрьмах; сначала работал в Старо-Екатерининской больнице для чернорабочих, затем в 1844 году добился открытия новой Полицейской больницы для бесприютных у Покровских ворот и превратил ее в убежище для всех бесприютных, для пришлых крестьян, приезжих бедняков, безработных нищих, для всех, кого не принимали в городские больницы. С 1844 по 1853 год через нее прошло 30 тысяч больных бедняков, из них 21 тысяча была вылечена. Рабочий день Федора Петровича длился круглые сутки, жил он при больнице и все личные сбережения тратил на лекарства, на еду и на одежду для бедняков и арестантов.

В романе «Идиот» Ф. М. Достоевский пишет: «В Москве жил один старик, один “генерал”, то есть действительный статский советник, с немецким именем; он всю свою жизнь таскался по острогам и по преступникам; каждая пересыльная партия в Сибирь знала… что ее посетит “старичок генерал”. Он делал свое дело в высшей степени серьезно и набожно… говорил с ними как с братьями, но они сами стали считать его под конец за отца».

В 1891 году профессор Новицкий, директор клиник Московского университета, рассказывал, как он принял однажды в больницу крестьянскую девочку. «Одиннадцатилетняя мученица эта поражена была редким и жестоким болезненным процессом, известным под именем водяного рака, который в течение 4–5 дней уничтожил целую половину ее лица, вместе со скелетом носа и одним глазом… случай этот отличался еще тем, что разрушенные омертвением ткани распространяли такое зловоние, подобного которому я не обонял затем в течение моей почти 40-летней врачебной деятельности.

Ни врачи, ни фельдшера, ни прислуга, ни даже находившаяся при больной девочке и нежно любившая ее мать не могли долго оставаться не только у постели, но даже в комнате, где лежала несчастная страдалица. Один Федор Петрович, приведенный мною к больной девочке, пробыл при ней более трех часов кряду, целуя и благословляя. Такие посещения повторялись и в следующие дни, а на третий – девочка скончалась».

Этот фанатик добра, крайне раздражавший власти города и безгранично любимый простыми людьми, был глубоко верующим и церковным человеком, прихожанином католического храма св. Людовика на Малой Лубянке, но при этом именно он добился постройки храма Св. Троицы на Воробьевых горах близ пересыльной тюрьмы, покупал на свои деньги Евангелия на славянском языке (русского перевода тогда еще не было) и молитвословы для бедняков и заключенных, дружил с православными священниками, пел в церковном хоре и постоянно молился в православных храмах.

Когда доктор Гааз скончался, на похороны его пришли тысячи людей, газеты писали о небывалых похоронах, а святитель Филарет, бывший тогда митрополитом Московским, разрешил служить по покойному панихиды в православных храмах. В Москве первой половины XIX века он сыграл роль не меньшую, чем св. отец Коттоленго в Турине. Не случайно же во времена советской власти о нем даже упоминать было запрещено. Оставаясь католиком, но живя среди православных, он стал настоящим народным святым для русского народа. И, надо полагать, не случайно могила его находится на Введенском, или Немецком, кладбище, именно там, где похоронены такие великие православные подвижники, как отец Алексий Мечёв, матушка Фамарь и старец Зосима-Захария.