Чтение онлайн

Когда в Бухаресте побывал молодой советский журналист Сергей Батурин, местные газетчики рассказали ему, что к ним пришло письмо от Варвары Петровны Матюшенкиной из города Калязина. Русская женщина просила помочь ей разузнать, где и как погиб ее муж, сражавшийся за освобождение Румынии.

Поиски были нелегкими, но в конце концов удалось точно установить, в каком месте и при каких обстоятельствах сложил голову воин-герой.

Провожая русского коллегу на Родину, редактор румынской газеты вручал ему увесистый, неопределенной формы сверток.

— Что это? — удивился Батурин.

— Земля. Похоронен он возле Бистрицы. Вы там бывали?

— Нет, не бывал.

— Скажите вдове: пионеры ухаживают за могилой, там всегда живые цветы.

С той минуты сверток стал главным в несложном багаже Сергея. На пограничной станции Унгены, где проводился традиционный таможенный досмотр, он прежде всего и предъявил его вошедшему в вагон человеку в военной форме. У Батурина, откровенно говоря, было даже заготовлено специальное объяснение по поводу не совсем обычного груза, но оно, как ни странно, не пригодилось.

— Земля? — на чистом русском языке спросил румынский пограничник, едва коснувшись протянутого ему похрустывающего свертка.

— Земля…

Военный понимающе кивнул головой.

— Это из Бистрицы… — начал было Сергей.

— Из Бистрицы? А я думал, из Плоешти…

— Нет, из Бистрицы. Там были большие бои. Там погиб русский солдат.

— Тогда много погибло русских. Как фамилия вашего?

— Матюшенкин. Не слыхали?

— Матюшенкин? Не слыхал. Но, наверно, парень был настоящий, иначе зачем бы земле из маленькой Бистрицы ехать так далеко. Вы ведь москвич?

— Москвич.

Русский и румын помолчали.

Потом военный почтительно поднес правую руку к козырьку, а левой совсем по-штатски пошарил в кармане:

— Возьмите-ка вот бечевку, перевяжите еще раз.

Через двое суток Батурин был дома. Но земле предстоял еще долгий путь. Надо было как-то переправить ее в Калязин. Сергей сперва надеялся сам отвезти, да отпуск его кончился, и он решил воспользоваться пока пересылкой, а уж потом, при случае, побывать в Калязине лично.

Пришел на почту, написал Варваре Петровне подробное письмо, шагнул было к застекленному окошку с табличкой «Прием посылок» и вдруг задумался:

«Интересно, за какого чудака примет меня сейчас вон та белокурая в окошке? Совсем ведь еще девчонка».

И Батурин пошел в обход — к заведующему.

«Он, конечно, знает, что к чему, все поймет с полуслова».

Но, переступив порог кабинета заведующего и увидев перед собой человека еще моложе себя, смутился:

— Скажите, а можно отправить посылкой небольшой ящик… земли?

— Земли? — Заведующий внимательно посмотрел на вошедшего. — Отчего же, можно. Сдайте в окно номер два. Зинуха! — зычно крикнул он через фанерную перегородку. — Прими у товарища посылку да помоги запаковать получше, земля у него тут.

Когда вобравший голову в плечи Сергей подошел ко второму окну, белокурая уже ждала его.

— Это у вас земля?

— У меня.

— Волгоградская?

— Почему волгоградская?

— Ну, тогда из Севастополя или Одессы?

— Да нет же…

Белесые выгнутые косички вздрогнули.

— Неужели из Ленинграда?

Сергей хотел сказать девчонке, что она снова ошиблась, но та быстро взяла сверток, развернула, бережно потрогала землю:

— Ну, конечно, ленинградская! А знаете, как я догадалась? По цвету!

— Ты что же, была в Ленинграде? — удивленно спросил Батурин.

— Я — нет, но мама в прошлом году была и этим летом опять собирается. Мы теперь двое работаем, так что ей уже легче будет поехать. Да и откладывать никак нельзя: могила отцовская там. Соседи говорят, весною памятник даст осадку…

Девчонка разговаривала с Сергеем, как со своим, давно знакомым ей человеком, словно и мысли не допускала, что он может чего-то не знать о ее жизни, говорила, будто продолжала недавно прерванный разговор:

— А можно, я земли у вас немного отсыплю? Одну капельку?

Батурин с секунду колебался, но разрешил.

Через несколько минут фанерный ящик со всех сторон покрылся сургучными печатями. Сергей получил квитанцию, но отошел от окошка не сразу. Он еще немного постоял, дожидаясь, пока белокурая аккуратно переложит в цветастый конверт отсыпанную щепотку земли, и только после этого, поблагодарив, направился к выходу.

Очутившись на улице, он сквозь большое, тонко подрагивавшее от трамвайного гула стекло каким-то боковым зрением снова увидел белесую, почти детскую голову с двумя тонкими изогнувшимися косичками, в глубокой задумчивости склонившуюся над раскрытым пестрым конвертом.

Придя через час на работу, Батурин написал редактору заявление с просьбой предоставить ему на три дня дополнительный отпуск за свой счет для срочной поездки в Калязин «по неотложному личному делу».

За деревней Глухово есть братская могила. Я прихожу сюда каждый раз, когда мне доведется побывать в этих местах, и каждый раз долго не могу оторвать взгляда от мраморной фигуры воина, стоящего на одном колене у гранитного надгробия.

Тихо спят солдаты под приспущенным гвардейским знаменем. Осененные тем же тяжелым бархатом, буйно растут цветы.

Сколько здесь спит сердец? Если через каждое из них проросла хотя бы одна гвоздика, я не берусь сосчитать…

Я видел много могил под Москвою, но на этой как-то особенно много цветов. И все гвоздика, гвоздика, высокая и багровая…

Чем пристальнее вглядываюсь я в белое, мраморное лицо гвардейца, тем все чаще и чаще начинает казаться мне, что я его где-то встречал, что мы с ним давно и хорошо знакомы. Вот и сейчас стою подле него с тем же тревожным чувством.

Короткий ежик волос. Худые, слегка ввалившиеся, совсем юношеские щеки. Крутой наклон головы. Широко открытые глаза. Шинель на рослой фигуре чуть-чуть топорщится: сукно у шинели жесткое, а надета она на эти плечи, видать, совсем недавно…

Ну, конечно же, я хорошо знал этого парня! Он служил в нашей роте, он ходил с нами в разведку, он, как и все мы, получал из дому — от матери или от невесты — клетчатые треугольники писем, аккуратно отвечал на них: «Жив-здоров», — не ответил лишь на последнее…