Чтение онлайн

— Что-то я тебя раньше не видел, — цедит Егоров, внимательно оглядывая Голодного Мальчика с ног до головы. — Ты из какой школы?

— Из четвертой! — вставляет Деня, и Груша с готовностью гогочет. — Гля, пацаны, у него кулон, как у девчонки!

Груша бросает Фильку, который давно уже перестал рыпаться, и подскакивает к Голодному Мальчику. Сдергивает с шеи резную кость, цепляя ремешком за уши.

— Что это такое вообще? — спрашивает Груша, и Голодный Мальчик улыбается.

— А давай покажу, — дружелюбно предлагает он и плавным движением вынимает трубочку из его руки. Он по-прежнему улыбается, но слишком рассеянно, почти мечтательно. Ольга видит, как он сглатывает слюну — раз и другой. Вроде ничего особенного, но выглядит так скверно, что у Ольги пересыхает во рту.

Голодный Мальчик подходит поближе к Груше, и тот пятится.

— Че ты лезешь ко мне? — взвизгивает он. — Слышь, Егоров, он правда ненормальный какой-то!

Они кружат по пляжику: Груша пятится, слепо отмахиваясь красными, в цыпках ладонями, Голодный Мальчик — все с той же дремотной, предвкушающей, почти нежной улыбкой — подступает. Глядя на них, Деня начинает хихикать, но, покосившись на Егорова, перестает. Егоров хмурится. Егоров бросает быстрые взгляды на озеро, на тропинку, протоптанную в зарослях березы, на вершину сопки — и снова на Грушу и Голодного Мальчика, кружащих в нелепом танце.

Голодный Мальчик отчетливо сглатывает слюну, и Егорова передергивает.

— Я с тобой потом разберусь, — бросает он Янке и влезает между Грушей и Голодным Мальчиком. — Отвали от него, псих, — говорит он и толкает Голодного Мальчика в грудь раскрытой ладонью. Тот никак не реагирует. Он просто ждет, когда помеха исчезнет. — Идем отсюда, пацаны. Мы с ними потом поговорим.

— Вот-вот, валите отсюда, — встревает Ольга.

— Ты нам еще попадешься, — обещает Егоров и, подпихивая Грушу, двигается прочь. Ольге хочется смеяться от радости. Наконец-то эти придурки отстали. И Голодный Мальчик… Она не хочет додумывать про Голодного Мальчика. Она вздрагивает, когда забытый всеми Деня открывает рот.

— Ссыкуны, — говорит он и сплевывает вслед приятелям. — Дай позырю, что у тебя за кулончик. Может, мне надо.

Он тянется, чтобы вырвать из руки Голодного Мальчика резную трубку, высокий, снисходительный, бесконечно уверенный в своей силе. Ольга вдруг понимает, что он слишком взрослый, чтобы… Додумать она не успевает.

— На, смотри, — пожимает плечами Голодный Мальчик, поднимает зажатую между пальцами трубочку повыше и подносит к самым глазам Дени. Тот невольно отклоняется, и трубочка утыкается прямо ему в висок. Он вяло пытается отмахнуться, и Голодный Мальчик говорит:

— Тссс! Слушай…

— Не надо, — хрипит Филька, стоя на четвереньках. — Ольга, скажи ему…

Его никто не слушает. На лбу Фильки выступают крупные капли пота, глаза лезут из орбит. Янка роняет кастрюльку, она ударяется о камень, эмаль скалывается, и посреди красивого рисунка появляется страшная черная раковина. Остатки супа выплескиваются; жижа сразу впитывается в песок, а то, что остается, так похоже на рвоту, что смотреть на это невозможно. Ольга равнодушно думает, что за испорченную кастрюлю Янке влетит по первое число. Мысль далекая и неважная, как картинка в энциклопедии. От лица Янки отхлынула вся кровь, и ее карие глаза под бесцветными ресницами кажутся двумя черными колодцами, падать в которые придется бесконечно.

Голодный Мальчик тянется к трубочке губами, и Ольга зажимает уши ладонями, чтобы не слышать жуткий вой. Но Голодный Мальчик не дует. Он тянет через трубочку (кость, Филька же говорил, что это кость!) в себя, высасывая из головы Дени… что-то.

Деня вяло отпихивает трубочку (кость) и, не говоря ни слова, разворачивается и бредет следом за приятелями. Он двигается так странно, что от взгляда на него укачивает. Как в замедленной съемке. Ольга вдруг понимает, что он бежит, бежит изо всех сил, но сдвинувшийся с места мир не пускает его. Он движется, как сквозь желе, через время, которое всегда было в сговоре с Голодным Мальчиком. А тот больше не обращает на него внимания. Голодный Мальчик улыбается, так искренне и заразительно, что хочется улыбнуться в ответ. Раньше такого не было, раньше он не улыбался, а скалился, дрожь брала от его улыбочек, а теперь все стало по-другому. Ольга смотрит, как учили в художке: не смотрите — видьте, заметьте особенности, найдите десять различий. Потом Ольга и правда видит. Потом она понимает, и ей кажется, что ее окатили ведром кипятка.

— Женщина, вам плохо, что ли?

— Вам дурно?

— Пропустите, тут женщине плохо!

— Давайте, давайте, на свежий воздух, вот так…

Ольга смутно осознала, что ее хотят вывести из церкви, и принялась слабо сопротивляться, но чья-то неумолимая длань выпихнула ее за дверь. Беспощадное солнце ударило по глазам, облило светом с ног до головы, в клочья изодрало спасительный покров полумрака, выставив голой на всеобщее обозрение. Ольга скорчилась от стыда.

— Дайте валидолу кто-нибудь…

— Женщина, вы далеко живете? Может, скорую?

Ольга вяло повела рукой в отстраняющем жесте и медленно вышла за ворота. Побрела по Ленина, сама не зная куда. Суета в тупике рядом с почтой, полицейский уазик, люди в форме, мелькающие там, где когда-то была куплена проклятая карта, прошли мимо ее сознания; Ольга лишь сошла с тротуара в безотчетном желании держаться подальше. Тень каменных берез не дотягивалась до центральной части улицы, и большинство прохожих предпочитали именно ее, блаженно щурясь под непривычным солнышком. Но Ольгу свет обжигал. Свет отражался от серебристого рюкзачка в руке идущей навстречу девочки с упрямым лицом, иглами колол глаза. Ветер пихал в спину и обматывал юбку вокруг ног. Свет и ветер были ее врагами. Она могла забиться в нору, укрыться от них в подземелье, но ее разоблачили. Ее изгнали.

— О, привет, мам. Мама! Мама?

Ольга провела дрожащей рукой по лицу, словно отделила ладонью себя — от наружного, подперла стеной рвущийся наружу кошмар.

— Ты куда это собралась? — спросила она. Голос был обычный. В меру строгий, в меру заботливый. Нормальный.

— Мы в кино с Сонькой, ты же вчера разрешила!

Только сейчас Ольга заметила Полинкину подружку — та стояла в сторонке, уткнувшись в телефон, дожидаясь, пока скучный разговор закончится, незначительное препятствие исчезнет. Соня была полная противоположность Полинке — темноволосая сутулая девочка с круглыми черными глазами. Ольга видела ее и прежде, но впервые поняла, до чего она похожа на бабу Нину — какой та должна была быть в детстве. Она могла бы быть ее внучкой. Это сходство странно успокаивало (Полинка под присмотром), но в то же время пугало. Прошлое опять запускало щупальца прямо Ольге в голову. Прошлое лезло в ее жизнь, не гнушаясь использовать даже дочь.

— Ну, мы пошли, — сказала Полинка и закинула рюкзачок на плечо. Иглы света вонзились в глаза.

— Постой, — сказала Ольга. Помолчала, собираясь с мыслями. То, о чем она собиралась спросить, было неуместно и некстати, но она не могла терпеть. Не могла допустить, чтобы тени ее грехов коснулись дочери. — Ты когда-нибудь ходила в сопки?

— Ты же говорила — нельзя, — быстро ответила Полинка.

— Так ходила?

— Нет, конечно, — теперь в голосе дочери звенело возмущение. Ольга заглянула в ее напряженно выпученные глаза, и на мгновение ей захотелось рассмеяться. Но это почти сразу прошло. Эту ограду снесло так же легко, как поднесенную к лицу ладонь.

— Не смей мне врать, — хрипло проговорила Ольга. — Я тебе говорила, чтоб ты даже не думала, говорила, что это грех… — краем глаза она заметила, как Соня бросила на нее быстрый недоуменный взгляд и иронически подняла бровь. Но эта соплячка была не ее проблемой. Пусть ее родители сами учат хамку приличному поведению. — Я тебе велела, чтоб ты и носа не смела туда казать! Господи, за что мне это… — (ты знаешь, за что). — Пороть тебя некому! — заорала она, заглушая мерзкий шепот в голове.