Чтение онлайн

Хлопает дверь подъезда, и от неожиданности Филипп выпускает записку. Тихо вскрикнув, он сует пальцы в щель, хочет поймать ее, хочет остановить время и повернуть его назад. Поздно: железная синюшная тварь поглотила добычу, а за спиной кто-то уже поднимается по ступеням, эхо шагов катается между стенами, бьет прямо в сердце, заставляя его стучать с такой силой, что, кажется, вот-вот проломит ребра. Филипп отшатывается от почтовых ящиков и прячет руку за спиной — предательскую руку, по которой любой заметит, что она только что тянулась туда, где ее быть не должно. Филипп смотрит в потолок, надеясь, что случайный свидетель пройдет мимо, не обратив на них внимания. Мало ли зачем они забежали в подъезд. Пока они не шумят и не балуются, это неважно.

И он почти проходит. Краем глаза Филипп видит тусклые волосы, круглое лицо, чуть приземистую фигуру. Серый свитер, мятые брюки, бесформенный портфель в руке. Светлые глаза равнодушно скользят по застывшей по стойке смирно троице и устремляются дальше. Филипп успевает подумать, что их пронесло, когда узнавание обрушивается на него, как набитый песком мешок; и, словно это узнавание заразно, человек дергается, споткнувшись о невидимое препятствие, и оглядывается.

— Яна? — удивленно говорит он. — Ты что здесь делаешь?

Янка молчит. Филипп видит, как ее глаза движутся под опущенными веками, отслеживая невидимые узоры на цементном полу. Он пытается сказать что-нибудь, пытается выдумать объяснение, но язык превратился в разбухший комок ваты, а лицо залито кипящей багровой лавой. Стоит посмотреть на него сейчас — и все станет понятно. Но дядя Юра пока не обращает внимания на незнакомых детей: какое-то значение имеет только Янка, потому что ее здесь быть не должно. Его равнодушие обычно и совершенно нормально, но Филиппу оно кажется тонкой пленкой, скрывающей тьму. Как матрас, думает он. Качается. И может порваться.

— Тебя папа послал что-то передать, да? — спрашивает дядя Юра и смотрит на часы. — Яна! Я с тобой разговариваю!

Янка молчит, и равнодушно-раздраженный взгляд дяди Юры, обычный взгляд, которым взрослые смотрят на детей, становится настороженным. В нем все меньше раздражения и все больше подозрительности. Филипп обливается потом; под цементным полом катятся невидимые волны. Мертвая трава разъезжается под ногами.

— Мы однокласснице домашку принесли, — выпаливает Ольга пронзительным голосом. — Нам домашки кучу задали, а она болеет. Учительница сказала обязательно передать, а то завтра контрольная!

— Контрольная? — рассеянно переспрашивает дядя Юра, и тьма отступает. — Да, контрольная — это такое дело… Ну, здоровья вашей однокласснице.

Побрякивая связкой ключей, он смотрит на часы, на почтовый ящик, недовольно дергает уголком рта. Будто загипнотизированные, они смотрят, как маленький ключик приближается к замочной скважине.

Ольга первая приходит в себя.

— Смывается! — шепотом бросает она и первая с громким топотом бросается вон.

Едва они выскакивают из подъезда, как Филиппа разбирает смех.

— Контрольная… — он не договаривает: из подъезда доносятся удары. Что-то взрывается с тихим стеклянным треском, жалобный звон отдается слабым эхом. Глаза Филиппа лезут на лоб, но он не может удержаться. Затаив дыхание, он на палец приоткрывает дверь и одним глазом заглядывает в черную щель. Тускло освещенная площадка перед почтовыми ящиками превратилась в темный грот, и в темноте мечется, бросаясь на стены, гигантская черная тень. Тень лупит по стенам ногами и кулаками. Тень рычит; портфель, зажатый в руке, взмывает к потолку, и остатки лампочки с хрустальным звоном осыпаются на цементный пол.

— Атас! — орет Ольга и бросается бежать. Янка срывается за ней; Филипп медлит секунду, загипнотизированный черным зверем, запертым в клетке, и бросается догонять. Дверь подъезда взрывается пушечным грохотом. Рискуя полететь кувырком, Филипп оглядывается через плечо — и видит, что убийца бежит за ними. Бежит по-настоящему быстро. Намного быстрее, чем он сам.

Ужас пихает в спину ледяным кулаком; Филипп взвивается к самому небу, падает на колено, нещадно раздирая штаны, а потом мчит так, что ветер начинает посвистывать в ушах, — но затылок по-прежнему обдает чужое дыхание. Он понимает, что девчонок уже не догнать, но Ольга вдруг оказывается совсем близко, а потом и вовсе остается позади. Филипп оглядывается — и видит, как дядь Юра хватает ее за шкирку.

Треск воротника, впивающегося в Ольгину шею, кажется оглушительным. Широкая ладонь взлетает в воздух и опускается на светлый затылок — почти медленно, как будто даже нежно, — но голова Ольги дергается, а глаза на секунду теряют всякое выражение. Филипп разворачивается, загребая ногами по занесенному песком асфальту, и, по-бычьи наклонив голову, бросается на врага.

Он не успевает: обмякшее лицо Ольги перекашивает отчаянной яростью. Пыльный носок кеда стремительно, как пикирующая на объедки чайка, врезается дядь Юре в голень. «Уйй», — вырывается у Филиппа, и он болезненно морщится. Глаза дядь Юры распахиваются от изумления; рука разжимается, отпуская воротник.

— Валим! — бешено орет Ольга. Филипп проворачивается на одной ноге, задев плечом Янку, незаметно оказавшуюся за спиной, и снова бросается прочь.

— Стоять, — хрипит дядь Юра. Его вызванный удивлением паралич уже прошел — за быстрыми легкими шлепками Янкиных кед и длинными прыжками Ольги уже слышен пока неуверенный, но постепенно ускоряющийся топот. Во дворе нет ни души, они же нарочно выбрали время, когда все на работе, и как же это было глупо, никто не заступится, никто не поможет… В груди клокочет и хрипит, перед глазами все плывет, становится серым, темным, размытым. Филипп понимает, что пойман, заперт, ему не выбраться; он не бежит, а просто в отчаянии бьется о стены, как сумасшедший в психушке, как дядь Юра минуту назад…

Одно из размытых пятен впереди вдруг обретает резкость, и Филипп видит милиционера. Настоящего милиционера, такого материального и плотного, будто он составлен из деревянных кубов, прикрытых сверху фуражкой. Филипп скалится в дикой улыбке и рвется навстречу; еще немного — и они все трое спрячутся за квадратной спиной, и милиционер спросит, в чем дело, и тогда… Дальше Филипп не успевает подумать: Ольга проскакивает мимо, чиркнув по оттопыренному локтю, Янка ловко виляет в сторону, огибая милиционера с другой стороны. «Дуры!» — хочет закричать он, но вместо этого, пыхтя и смаргивая едкий пот, описывает плавную дугу, чтобы обойти его как можно дальше.

Ольга обегает угол дома. Там она останавливается и упирается руками в колени. Янка стоит с прикрытыми глазами, сгорбившись и свесив руки; легкие работают с такой силой, что ее шатает. Филипп хочет заорать, что надо бежать дальше, спрятаться, — но не может говорить. Дыхание занимает его целиком. Его живот надувается и опадает, как подбитый дирижабль. Сердце панически колотится в ожидании, что зверь, которого Филипп увидел в подъезде, вот-вот вынырнет из-за дома.

Это ожидание невыносимо, и, чтобы прекратить его, Филипп осторожно выглядывает из-за угла. Дядь Юра больше не гонится за ними. Он разговаривает с кубическим милиционером, размахивая руками, и тот в ответ сердито качает головой. Он даже делает пару шагов в ту сторону, куда они убежали, и Филипп отскакивает назад.