Чтение онлайн

Это стихотворение, написанное Некрасовым на несчастную для России Севастопольскую компанию 1854-1855 гг. Вечная, неумирающая истина...

В те жуткие годы гражданской войны 1918-1920 гг. на долю казачьих матерей легла исключительная, душу раздирающая трагедия, которой никогда не забыть и во веки вечные. И когда-то, во всех станицах и хуторах, Казачество — должно воздвигнуть неугасаемый памятник — РЫДАЮЩЕЙ КАЗАЧЬЕЙ МАТЕРИ.

9 Елисеев Ф. И.

С КОРНИЛОВСКИМ

конным

ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ

Власть закона кончается там, где начинается непререкаемая власть совести.

Наполеон

В 1904 г. началась Русско-японская война. Мне шел двенадцатый год, и я был в 4-м отделении двухклассного училища, т. е. был уже сознательным мальчиком, изучал десятичные дроби, геометрию, отечественную историю, географию и другие предметы, положенные во 2-м классе гимназий, реальных училищ и кадетских корпусов. Заведующий училищем был опытный педагог и большой казак из станицы Тифлисской Николай Дмитриевич Асеев. О начавшейся войне он прочитал нам в классе газету, выразил непоколебимую уверенность в победе Русского оружия и с пафосом воскликнул:

— Этих япошек — мы шапками закидаем!

Мы, экзальтированная казачья молодежь отроческого возраста, всегда воинственно настроенная, тут же выхватили из своих ученических парт свои папахи разных цветов и размеров, с энтузиазмом бросали их вверх к самому потолку и неистово кричали «ура».

Но... «не закидали японцев шапками». Военная техника, как оказалось, стояла у них выше нашей, как и были другие причины, что Великое наше Отечество из этой войны вышло не победившим.

Из Великой войны 1914-1917 гг. — мы вышли вновь не победителями, хотя наши войска сражались исключительно доблестно.

Из гражданской войны 1917-1920 гг., на всех фронтах Белых Армий — мы вновь вышли непобедителями, хотя сражались также очень доблестно, было много пролито крови, в особенности армиями казачьих войск.

И невольно возникает вопрос: почему мы НЕ победили в течении этих трех войн, долгих и жестоких, которые прошли на нашей жизни, а в двух последних — мы были активными участниками их?

Профессор, Генерального штаба генерал Н.Н. Головин*, в своей книге «Наука о войне» пишет, что «после каждой войны, для точного изучения правдивых событий — надо писать только истину, и тогда только будут понятны — и причины побед, как и причины поражений». Из его большого труда приведу лишь несколько фраз, относящихся исключительно к тем, кто НЕ одержал победы...

«Неверное употребление орудия — привело к неправильному заключению о негодности его» (стр. 28).

«От сокрытия части правды — всего несколько шагов до созидания неправды» (стр. 59).

И как замечательно его заключение о том, что военной правде надо прямо смотреть в глаза, главным образом НЕ победителям, чтобы на своих ошибках учиться: «Одно только надо утверждать, что ходить около пропасти с открытыми глазами менее рискованно, нежели ходить с завязанными глазами» (стр. 227).

Еще более выразительно высказался председатель комиссии по составлению истории 13-го Лейб-гренадерского Эриванского полка, Генерального штаба генерал-лейтенант П.О. Бобровский, военный историк. Он пишет:

«В военной истории полка встречались и неудачи, невзирая на храбрость предводителей-офицеров и героический дух солдат, но неизбежных при отсутствии предусмотрительности или поддержки, вследствие самоуверенности и т. д. Поэтому представление полка постоянно в ореоле

Славы и Доблести, вечно торжествующего, всепобеждающего — не соответствует серьезным целям его истории.

Необходимо знать причины неудавшихся военных предприятий, по обстоятельствам, иногда вовсе не зависящим от войсковой части. Она, история, должна передать фотографически все то, что при данных условиях являлось причиной немощи людей полка к успешному разрешению поставленной ему задачи или, напротив, — что именно, при самой неблагоприятной обстановке, возбуждало энергию и поднимало дух целой части, доводя ее до самоотвержения и героизма, всегда назидательных» (Попов К. Храм Славы. Париж, 1931. стр. 18).

На фронт. Полковник Дроздовский

Верхом, в одиночку и без вестового, которого у меня не было, из станицы Кавказской, выехал я на фронт 10 сентября, направляясь в Армавир.

Ехал «конен и оружен». Под левым коленом, погонным ремнем на передней луке седла, дулом назад и вниз «по-горски» — висел заряженный карабин; в тороках казачьи сумы, в которых находились: запасная пара белья, вторые бриджи и запасные чевяки; сверху неизменная казачья бу-рочка, защитница от дождя и жары, она же и постель. Вот и весь был мой офицерский багаж.

Я начинал свою боевую службу, словно сначала. Ехал в одиночку и в полную неизвестность: где полк? каков полк? кто его командир? каковы господа офицеры? — я ничего не знал. Да все это меня и не смущало, как и не волновало. Я уже прошел такую школу службы и войны, и службу военную так хорошо знал, как и любил, что ничего не боялся. Да и сам за себя мог постоять.

До Армавира 60 верст. Это расстояние решил пройти в один переход. Справа тянулось железнодорожное полотно, а слева — сплошное море кукурузы и подсолнечников — высоких, нарядных и жирных, в которых легко мог скрыться и всадник. На полпути от станции «Кубанская—Армавир» встречаю разъезд 2-го Офицерского конного полка, состоящего из наших кубанских казаков. Начальник разъезда, корнет; удивлен, встретив меня, и доложил, что эта зона уже есть нейтральная и что я мог бы встретиться и с красным разъездом. От этих слов неприятный холодок прошел у меня по спине. Вот и был бы «бесславный конец» тогда, — подумал я.

К вечеру я был в Армавире. Там находился штаб 3-й пехотной дивизии полковника Дроздовского* и его небольшой резерв. Ночую в сарае с рядовыми чинами конвоя Дроздовского. Наутро представляюсь начальнику штаба дивизии и спрашиваю, «где находится 2-й Кубанский полк?» В штабе о нем ничего не знают и говорят, что сейчас — не до этого: красные перешли в наступление и подходят к Армавиру, и Армавир может быть сдан...

— Оставайтесь пока при нашем штабе, — закончил он.

В городе, действительно, неспокойно. Близко слышен сильный ружейный бой. На улицах подводы беженцев из станиц, казаков-лабинцев. К полудню красные подошли к окраинам города с запада.

Против штаба дивизии, на площади, происходит «сменная езда» конвоя начальника дивизии. Часть всадников текинцы, остальные кавказские татары. Подо всеми хорошие лошади. Вахмистр-текинец командует сменой. Он очень импозантный на своем жеребце-текинце и в своей высокой черной косматой папахе. Он совершенно чисто говорит по-русски. В своем безделье, наблюдая это, — делаю вывод, что ученье происходит для морального воздействия на население, что, дескать, — на фронте все спокойно.

Ученье закончено. Лошади поставлены в сараи, где стоит и мой конь. К штабу подходят две подводы с пленными. Красноармейцы очень грязные, заросшие, с длинными патлами волос на головах и одеты во что попало. Видно, что они все время были в поле, в боях. Вид их отталкивающий. Подводы остановились, и конвоирующий их солдат ждет распоряжения. На балконе 2-го этажа быстро появился молодой полковник лет 35 в пенсне, в гимнастерке с расстегнутым воротником от жары, при аксельбантах, с энергичным лицом, без фуражки. В руках у него донесение о пленных.

— На кой черт их сюда привезли? — громко вопрошает он в пространство. — Это только обуза! Вахмистр! Убери их!.. — тем же энергичным тоном, не допускаемым ослушания, произнес он коротко.

— Кто это? — спрашиваю я какого-то соседа.

— Начальник дивизии, полковник Дроздовский, — отвечает он.

Высокий стройный текинец, вахмистр конвоя Дроздов-ского, завел подводы во двор — ив темном сарае, по очереди, «убрал их»... Мне было страшно.

Красные наседали. На улицах Армавира строились баррикады. Все обозы ушли на правый берег Кубани, в станицу Прочноокопскую. Без дела было так скучно, а главное — бесплодно.