Чтение онлайн

 - Держитесь!

 Набрав достаточную высоту, я пикирую и резко вывожу машину на большие перегрузки...

 Все смотрим на правую стойку, но, будто загипнотизированная нашими жадными взглядами, она непреклонна.

 На этот раз мы хорошо покувыркались. Летали еще минут сорок. "Верочка" умотала нас в головокружительных вальсах, а проклятая стойка великолепно выдерживала характер - висела, склонившись назад под углом в 45°.

 Нужно было крепко подумать: прыгать? Допустим, сами будем целы... А самолет? Второго образца нет. Значит, все результаты, все надежды пропадут. Сегодняшний блестящий эффект тоже пойдет прахом... Попробовать садиться на одно колесо - аварии, пожалуй, не избежать. Опасность велика!

 Я доложил на землю, что перепробовал все. Принимаю решение.

 - Одна надежда спасти машину, - сказал я друзьям на борту, - попробовать сесть на одно колесо. Давайте подумаем, прыгать вам или...

 - Будем садиться вместе.

 - Тогда подтянуть ремни, защитить по возможности головы!

 Теперь, когда решение принято, все стало проще. В руках твердость, в мыслях одно: "Должен - и баста!"

 Перевожу самолет на пологое снижение и вхожу в пространный круг. Поле свободно.

 - Идем на посадку, на левую ногу, - доложил я на аэродром.

 "Он мог бы быть и побольше!" - подумал я и решил зайти по диагонали.

 На краю аэродрома стоят санитарная и пожарная машины. У посадочного "Т" небольшая группка людей.

 Расчет должен быть точным, очень точным, чтобы коснуться земли тут же, на краю поля. Посадочные щитки, конечно, не выйдут, тормоз даже на одном колесе не сработает - нет гидросмеси. Возьму левее, разворачивать будет вправо.

 В памяти запечатлелось все ярко.

 Вот граница аэродрома. Мелькает колючая проволока. Еще на выравнивании сильно креню машину влево. Скорость уже почти посадочная, и колесо вот-вот коснется земли. Расчет правильный, тянусь левой рукой к аварийной кнопке и выключаю двигатели.

 Моторы стихли, винты замедляют вращение,

 Не дышу какое-то мгновение, чувствую, как колесо мягко покатилось по плотному снегу.

 Держу машину элеронами в левом крене. Пока держится скорость, она прекрасно слушается рулей и катится по прямой с креном.

 Но вот скорость падает, это я замечаю по непреодолимому стремлению самолета выйти из крена, а потом наклониться на правое крыло... Вот винт уже чертит снег, и на глазах его лопасти загибаются подобно полозьям саней.

 Самолет касается, наконец, крылом земли и начинает полого разворачиваться вправо. Треска не слышно. Скорость совсем уже мала. Еще немного, и, развернувшись на 120 градусов, машина останавливается.

 Возбужденные до предела, мы с Поярковым выбираемся на крыло и по крылу съезжаем на землю, Александров уже там.

 Подъехал санитарный автомобиль, вышел, вернее, выскочил белый как снег Стоман, губы его дрожали. Он обнял каждого из нас и в первый момент ничего не мог сказать. Глядя на него, я подумал: "Ему, кажется, досталось не меньше!"

 Мало-помалу осмотрели "Верочку".

 Внешние повреждения совсем незначительные: погнуты лопасти правого винта и смят низ хвостовой шайбы. Подробный осмотр покажет, удалось ли нам выручить машину. Оказалось, что разрыв бронированного шланга из-за какого-то производственного дефекта привел к выбросу всей рабочей жидкости из гидросистемы. В таком случае выпуск шасси был совершенно невозможен.

 Позже Михаил Федорович Жилин сообщил нам приятную весть:

 - Дня через три самолет будет восстановлен, об этом я позабочусь.

 Полет наш произвел впечатление и на Москву. Убедительные максимальные скорости - 568 километров в час на боевой высоте и 528 у земли. Для того времени на бомбардировщике это был результат выдающийся. Пришло поздравление от Андрея Николаевича. Конструкторское бюро торжествовало. Мы тоже.

 Архангельский пригласил нас к себе, прочел нам приказ с объявлением благодарности за спасение машины и вручил памятный адрес, где, в частности, говорилось: "...Посадка на одно колесо была произведена блестяще и привела к самым минимальным повреждениям материальной части".

 На третий день самолет был готов, к вечеру мы сделали контрольный полет. Можно было приступать к продолжению программы.

 Вскоре прошел слух, что в ближайшее время приедет Андрей Николаевич. "Ближайшее время", правда, наступило не так уж скоро. К его приезду мы успели закончить испытания, оформить отчет...

 Встреча с главным конструктором волновала нас; по рассказам многих сотрудников бюро, Андрей Николаевич человек строгий и резкий. Мы волновались перед встречей, пожалуй, не меньше, чем перед первым полетом на его машине.

 В кабинете Андрей Николаевич не показался нам очень уж строгим (во всяком случае, при этой встрече).

 Среднего роста, в светлом штатском костюме и в очках с толстой светлой оправой, которые так и не снимал, Туполев внимательно выслушал наши впечатления о полетах. Просмотрел материалы испытаний, расспросил об аварийной посадке и очень тепло поблагодарил за проявленное умение.

 Во время разговора он пристально рассматривал каждого из нас, как бы желая заглянуть поглубже.

 Знакомство с большим ученым, крупнейшим авиаконструктором осталось в памяти надолго.

 Осенью мы поднялись еще раз на "Верочке", чтобы перегнать ее в Москву. Знаменитое опытное конструкторское бюро Туполева вновь набирало силы.

 Прошло время. К началу 1944 года я с великой радостью услышал в сводках Информбюро и приказах Верховного Главнокомандующего о героических победах авиационного соединения под командованием генерала Скока. Дивизия генерала Скока наступала на пикирующих бомбардировщиках "Туполев-2".

 Мало кому было известно тогда, что это и есть та самая "Верочка". Только выполненная не в одном, а в сотнях экземпляров.

 Я рассказал ряд эпизодов, связанных с совершенствованием основных летных качеств боевого самолета. Но круг летных испытаний широк. Испытания на штопор - падение самолета с самовращением, испытания на прочность, невесомость занимают исключительно важное место в работе летчиков-испытателей.

 В летные испытания все больше и больше проникает кинокамера. Возможности пытливого глаза кинообъектива трудно переоценить. Уникальный эксперимент, выполненный всего раз, в просмотровом зале становится повторимым.