Чтение онлайн

 Он отломил кусок, смял в руке и бросил крошки вперед.

 До чего ж зоркий глаз! Увидели, канальи: тут как тут!

 - Черт возьми! Смотри, вон тот, хохлатый, - смеется Кирилл.

 Действительно, хватает самые крупные куски... Дерется, отнимает. Вот варвар!

 Кирилл подбросил еще. Теперь воробьи у наших ног.

 - Интересно, можно ли приучить их, чтобы прямо из рук?
– говорю.

 Кирилл улыбается.

 - Если поверят, что все мы без подвоха.

 У механика свои дела. Он крутанул вентиль - попробовал баллон: раздалось громкое шипение. Воробьи вспорхнули враз всей стайкой - и в сторону. Но тут же, подпрыгивая, с опаской стали подбираться вновь. Кирилл как-то беззвучно усмехнулся.

 - Что?
– спросил я.

 - Вспомнил. Художник один в письме приятелю: "Хочу, - говорит, - их написать, и, хоть сдохни, не получается! Знаешь такое: на снегу стая воробьев, пар от навоза... И тут кто-то хлоп рукавицами! "Фитъ!" И все вдруг, и стаи нет!.. Сто раз пытался - никак".

 Я улыбнулся и зачем-то сказал:

 - Да, - а сам подумал: "Крепко тряхнуло, когда ОНА пошла". Встал. Подошел под брюхо фюзеляжа. Потрогал направляющие рельсы, держатели. Все так. Посмотрел на защищенные места обшивки из жароупорной стали. На них цвета побежалости, особенно ярок синий цвет. Подумал: "Здорово все же поджаривает при запуске - абстрактная картинка!" Конусной дугой отражение мгновенной вспышки - в самый начальный момент. Я спросил:

 - Ты наблюдал ее, Кирилл?

 - Еще бы. Нажал на кнопку, дрогнула и вперед. Даже ослепила! Огненный ком перед глазами. Я вздрогнул от неожиданности... Шаркнула в небе отлетевшей головкой спички, только желтоватый шлейф.

 - Остаток бутерброда тому, кто скажет, где она сейчас! Сработал ли парашют?
– Кирилл сказал это невнятно, он жевал.

 - Тогда не кусай помногу, идет автобус.

 Воробьи прыснули из-под колес.

 Из автобуса проворно выскочил Игорь Павлович Толстых, конструктор этой самой штуки, экспериментальной модели.

 - Мы вас ждали только минут через пятнадцать, - извиняясь, сказал он.

 Я улыбнулся:

 - Нам захотелось есть, и мы поспешили вниз.

 - Да, да, конечно, - Игорь Павлович принял шутку всерьез.

 - Ну, как она сошла?
– спросил он.

 - Горкой, с задиром, но строго по прямой, - я попробовал показать, как это было, - вот так... Набрала скорость быстро и скрылась через несколько секунд...

 - Запустили над точкой, в створе ветра, - добавил Кирилл, - высота, скорость - вот, - он протянул планшет.

 Мы взвалили на плечи парашюты - и в автобус. Игорь Павлович - за нами. Он заметно волновался. Да это и понятно.

 - В диспетчерскую, - сказал он.
– Заполним полетный лист... Что-нибудь уже известно.

 - Почему-то уверен: сработала отлично, - сказал я ему.

 Игорь Павлович улыбнулся одними глазами.

 - Все же главная для нас проблема - спасение моделей. Разогнаться оказалось проще, чем погасить полуторную скорость звука... Теперь я верю в тормозные юбки. Парашют только в последний момент... Как прошлый раз: подбегаем к ней - представьте, тикают приборы! Механик стянул с себя ремень, перехватил "бомбу" за "талию", чтобы зажать кнопку и остановить их.

 - Так будет и сегодня, мой глаз с утра мигает, - говорю.

 - Что это?
– он повернулся.

 - Такая заметка есть.

 - О!.. Благодарю, - Толстых рассмеялся.

 Я смотрю на него и думаю: "Ведь он был среди первых, начиная свой путь в коктебельском небе!" Продолжая мысль, сказал:

 - Хочу признаться, Игорь Павлович, по вашей милости я стал летать.

 - Надеюсь, мне это ничем не угрожает?

 - На планере "Игорь Толстых-4" я впервые ощутил радость, когда возникает просвет между человеком и землей.

 - Если просвет так привлекателен, не проще ли иметь его посредством колодезного журавля!

 - Увы, нужна еще свобода!

 Автобус вздрагивает на швах бетонки, я закрыл глаза... Все же приятно - слетали удачно. Передо мной опять клубятся кучевые облака. Розовые, перламутровые вершины в несколько тысяч метров высотой. Какая бездна света - куда девать глаза?

 Чертовски хорошо сегодня. Мы "сыплемся" на них "с потолка" - хочется даже порезвиться возле атласных облачных кринолинов. Лавирую крылом, чтобы чуть заметно прикоснуться. Кажется, задень покрепче, и разлетятся по ветру, как перья, все эти кубические километры белой массы.

 Чуть в стороне, как на экране, порхает наша тень, кренимся с крыла на крыло и мчимся вместе с нею. Вокруг тени сияет ореол, должно быть, отражение от стекла...

 Захватывает дух - вот где заметна скорость!

 Всего лишь осмотрел приборы, и сказочное нагромождение облаков бросилось на нас. Не видно солнца. Хлопья несутся мимо. Вот мы и в чреве. Из рая прямо в Дантов ад! И мрачно вдруг и сыро.

 Но проходят секунды, и снова розовеет стеклянный потолок.

 Ну что здесь за солнце! Можно ль так?.. С размаху да как кинет в лицо охапку соломы!.. Прикроешь глаза ладонью, а оно хохочет...

 Долой кислородную маску, надоевший шланг - теперь уже можно: высота четыре тысячи. Тру рукавицей щеки, влажный нос... Радуюсь чему-то.

 Пора. Переключился на внешнюю связь - в наушниках трескотня, знакомые голоса нескольких "куликов". Говорю:

 - "Золушка", я "Кулик-десятый", все выполнил, примите в круг свой.

 "Золушка" в ответ рычит медведем:

 - Вход в круг разрешаю!

 Сбросы, запуски всяких летающих и падающих предметов расцениваются в летных экспериментах по средней сложности: на тройку с плюсом, если очень хотите - на четверку.

 Конечно, и здесь бывают исключения; возможны и при сбросах нелады, но это не в счет. Как правило, все просто, гладко: поднялся, "зашвырнул" и сел.

 Вскоре после войны пришлось перебросать "летающих бомб" немало, уж не припомню - только что не сотню.

 Еще тогда, в сорок седьмом году, удивляло это воинственное название: "ЛБ" - "летающая бомба".

 Казалось, все наоборот: и не бомба и не то, чтоб летала, хотя и носила крылья. Эта штука была нежна, как дамские часы, - куда там ей бомбить!

 Десять лет спустя ее назвали бы, пожалуй, бомбой прогресса, или самой мирной бомбой. В этом смысле ей сделать кое-что и удалось.

 С появлением реактивных двигателей авиация в те годы переживала бурный бросок. Но движение к еще большим скоростям тормозила аэродинамика крыла и хвостового оперения. На пути стал звуковой, или иначе-волновой - барьер, как оказалось, меняющий, и весьма существенно, обтекание воздухом привычных нам, будто бы давно сложившихся аэродинамических форм самолета. Попытка разогнаться, приблизиться в какой-то мере к скорости звука длительным крутым, отвесным снижением - пикированием - не раз кончалась гибелью испытателей. Попробуй разберись потом в причинах катастрофы, когда разбросает все на километр; в клочья рвалась даже резина крошечного хвостового колеса.