Чтение онлайн

Висевший на тонкой ножке, почти совсем оторванный лоскут мы бережно уложили на место, зафиксировали стерильной повязкой и отправились в ближайший к аэродрому специализированный эвакогоспиталь Красной Армии. Решающую роль в выборе стационара играл фактор времени. Была на счету буквально каждая минута, ибо жизнеспособность лоскута уменьшалась и возрастала опасность его омертвения, что угрожало потерей правого глаза (уцелевшего при падении). Вопрос стоял так: или омертвение, или приживление. В первом случае - тяжелая и длинная перспектива осложнений и потеря Брыжко как летчика. Во втором относительно гладкий путь выздоровления и возвращения летчика в строй.

Брыжко сразу взяли на операционный стол. Его общее состояние опасений не вызывало. Он был в ясном сознании и просил сделать все, чтобы только летать. Опытный челюстно-лицевой хирург под местным обезболиванием с ювелирной точностью и аккуратностью приладил лоскут и по всем правилам пришил в моем присутствии.

Послеоперационный период прошел отлично. Наступило, как говорят хирурги, заживление первичным натяжением - самый благоприятный вариант. Сыграли свою роль ранние сроки, быстрота и тщательность вмешательства, молодость оперированного, а также то, что лицо очень хорошо кровоснабжается. Поэтому раны лица заживают всегда лучше, чем в других местах.

Брыжко выздоровел. Острота зрения равна единице на оба глаза. Но имело место слезотечение, как результат "неизлечимого", по мнению окулиста, изменения слезных путей. Имелась в виду "непроходимость" слезно-носового канала, по которому избыток влаги (слезы) попадает в нос. Поэтому, когда человек плачет, он вынужден вытирать и нос. Когда же этот канал непроходим, глаз все время слезится. Окулистом было сделано следующее заключение: "упорное слезотечение, зависящее от неизлечимого заболевания слезных путей. Статья 92-а, графа 2 приказа 336 от 1942 года - не годен к летной работе".

Молодой летчик встретил суровый для него приговор с большим огорчением. В ожидании нелетной должности, которую ему подыскивали, Леня Брыжко приуныл, стал угрюмым и неразговорчивым. Переживал неудачу и я, упрекая себя за допущенную переоценку значения гладкого приживления лоскута. Недоучел, что и в этом случае возможны рубцовые изменения. Именно так и получилось...

События, однако, повернулись к лучшему так же неожиданно, как и начались.

– Доктор, нельзя заменить лекарство на светлое, чтобы не пачкать носовой платок?
– обратился ко мне Брыжко однажды в столовой.

По поводу конъюнктивита ему закапывали в правый глаз двухпроцентный колларгол - лекарство темно-коричневого цвета.

– Вытирать больной глаз носовым платком не рекомендуется. Лучше чистой и мягкой марлевой салфеткой. Возьмите в медпункте, - посоветовал я.

– Да не то. Глаз я платком не трогаю. Пачкает, когда сморкаюсь.

– Что-о?
– удивленно спросил я, боясь ошибиться в своей догадке, и попросил показать платок.
– Давно пачкает?

– Второй день. Раньше такого не было.

– Идем, - предложил я, и мы направились в медпункт. Закапанный в глаз колларгол обнаружился после сморкания на салфетке.

– Может ли быть такое при "неизлечимой" непроходимости слезных путей? вырвалось у меня.

– Это вы мне, доктор? Я знаю, что такое прекращение подачи в мотор бензина и масла. А что бывает при закупорке ваших каналов, надо спросить кого-либо другого, - отозвался Брыжко.

– Не может, дорогой Леня!
– воскликнул я весело.
– Не может!

– А это хорошо?
– заулыбался Брыжко, вероятно в предчувствии благоприятной для него перемены

– Думаю, неплохо, - ответил я, догадываясь, в чем дело.

К моменту выписки Леонида Брыжко из госпиталя слезно-носовой канал оставался непроходимым из-за отека окружающих тканей, а не рубцовых (необратимых) изменений. Отек рассосался, и просвет открылся. Проходимость восстановилась. Лекарство, пущенное в глаз, стало попадать в нос. Если бы канал был зарубцован, проходимость его не восстановилась бы! Это было для нас приятным открытием.

Выявившаяся неожиданная "мелочь" заставляла взять под сомнение "неизлечимость заболевания слезных путей".

– Действуйте, доктор! Будем рады возвращению Брыжко, - сказал командир полка Слепенков, выслушав мой доклад.

Я направил летчика в лабораторию авиамедицины ВВС КБФ, снабдив его медицинской и строевой характеристиками. Доктор Папченко (окулист) повторил наблюдение и послал Брыжко в отделение стационарной экспертизы при Первом ленинградском военно-морском госпитале. Предположение о функционировании слезопроводящих путей глаза подтвердилось. Первоначальная трактовка итогов лечения и заключение о негодности к летной работе оказались ошибочными. Вместе с Брыжко радовался и я: действовал, выходит, правильно.

Л. О. Брыжко за боевые дела после возвращения в строй удостоился трех орденов Красного Знамени и ордена Отечественной войны I степени. К сожалению, Леонид Орефьевич погиб в одном из боевых вылетов 13 апреля 1945 года, за 25 дней до конца войны. Он был последним из 77 летчиков полка, погибших за годы войны.

13 апреля 1943 года после выполнения боевого зада-кия садился на свой аэродром молодой летчик И. Л. Ремизонов. На моих глазах его поврежденный самолет упал, не дотянув до площадки каких-то двухсот метров. Санитарная машина тотчас рванула с места. В считанные минуты пострадавший оказался на руках у меня и медицинской сестры. Летчик был жив и в сознании.

– Выручайте, - простонал он слабым голосом, не будучи в состоянии выбраться из разрушившегося самолета.

В результате падения у Ремизонова, оставшегося невредимым в воздухе, оказался разбитым правый коленный сустав. Открытый перелом надколенника сочетался с переломом бедренной кости немного выше поврежденной чашечки. На проникновение раны в полость коленного сустава с несомненностью указывало истечение суставной жидкости - синовии. Имелись, кроме того, множественные ушибы тела, ссадины лица.

В данном случае главная опасность заключалась в высокой восприимчивости поврежденного коленного сустава к инфекции, что не исключало в последующем крайне тяжелого осложнения - гнойного воспаления в суставе. А это, в свою очередь, не только могло привести к ампутации ноги, но угрожало и самой жизни пострадавшего. Повреждение коленного сустава усугублялось переломом бедра в нескольких сантиметрах от раны сустава. Это делало перелом бедра тоже осложненным: открытым, хотя отломки и не выпирали непосредственно в рану.