Чтение онлайн

– Это детектив Хансен, – сообщает Куинн всем, кому это интересно. – Замена Асанти.

Барнетсон вспоминает – об этом говорили в участке летом, когда арестовали Фаули. Что-то насчет того, что Асанти дал показания против него, а Гислингхэм после этого не захотел с ним работать. Похоже, Гис добился своего, хотя, если учесть, что Асанти перевели в отдел особо тяжких преступлений, ему вряд ли есть резон на что-то жаловаться. И, судя по тому, что видел Барнетсон, Фаули из кожи вон лез, доказывая, что сам он лично не ссорился с Асанти. Итак, сейчас у Фаули в одной команде два сержанта, что всегда проблема даже в лучшие времена, не говоря уже о том, что один из них – Гарет Куинн, которому есть что доказывать.

Хансен оглядывает комнату, осторожно встречаясь взглядом с любым, кто осмеливается поднять глаза. Барнетсон жестом указывает на труп.

– Надеюсь, по дороге сюда никто не купил еды навынос, – сухо говорит он.

Хансен криво усмехается:

– Не додумались.

– Итак, что у нас? – спрашивает Куинн, подходя к трупу.

Чэллоу окидывает его взглядом с головы до ног.

– Как знает любой компетентный детектив, сержант Куинн, в защитной одежде нет никакого смысла, если вы не наденете капюшон.

Куинн слегка краснеет, затем проводит рукой по волосам, приглаживая их, и натягивает на голову капюшон. Барнетсон видит, как Хансен сдерживает улыбку. А он смышленый, этот парень…

– И, отвечая на ваш вопрос, у нас выстрел из пистолета в лицо с близкого расстояния. Хотя такой профи, как вы, вероятно, уже сделали вывод из довольно красноречивого отсутствия головы.

– Удостоверение личности?

– В карманах ничего нет. Ни кошелька, ни телефона. С другой стороны, можно хотя бы поставить галочку в графе «орудие убийства».

На кухонном столе лежит пистолет, старомодный, с полированной деревянной рукояткой. Но есть и кое-что еще. Мукерджи еще не приступила к нумерации вещдоков, но Куинну не нужен пластиковый номерок, чтобы знать, что это важно. Нож, все еще зажатый в мертвой руке. Нож с кровью на лезвии.

Адам Фаули

21 октября

22:51

– Старик признался сразу.

Я слышу на заднем плане голоса, и это объясняет нарочито уверенный тон Куинна. Я мог бы сам отправиться на место происшествия, но решил дать ему возможность проявить себя. Только теперь меня мучает вопрос, не допустил ли я ошибку. Начать с того, что я не могу вспомнить, когда в последний раз в Оксфорде кто-то в кого-то стрелял. Но дело не только в этом: Куинн прислал мне фотографии. Что-то тут явно не так.

Я поднимаю глаза на Алекс и смотрю на нее взглядом, который ей так хорошо знаком. Взглядом типа «от этого дерьма не отвертишься, и это на всю ночь». Но она лишь улыбается:

– Все в порядке, не волнуйся. Такая уж у тебя работа.

Такая уж у меня работа, если я собираюсь в этом году стать старшим инспектором. Мы говорили об этом время от времени, говорили целую вечность. Но потом был Джейк, а потом ребенок, и дело Гэвина Пэрри [5] вернулось и стало неотступно преследовать нас, и подходящего случая так и не возникло. До – возможно – нынешнего момента. Но это будет большая перемена. Наверное, я даже ненадолго вновь надену форму. Денег будет ненамного больше, и гораздо меньше ответственности, даже если останусь в отделе уголовного розыска. Но после двадцати лет в полиции, к тому же учитывая мой возраст, мне чертовски скоро придется решать, хочу ли я оставаться на месте, и если нет, то достаточно ли у меня амбиций – и, честно говоря, энергии, – чтобы попытаться двигаться вверх. Хотя как уже сказал мне Харрисон своим тяжеловесным тоном: «Вот вам отличный совет. Старший инспектор – это ступенька, Адам, а не место, где нужно застрять». Если я дам согласие, дослужусь до суперинтенданта. И, поверьте мне, это большое дело.

Алекс слегка касается моей руки; она читает мои мысли. Как всегда.

– Как я уже сказала, всё в порядке. Просто постарайся не разбудить меня, когда вернешься.

Я притягиваю ее к себе и целую ее волосы, чувствуя ее теплое, мягкое тело.

– Постараюсь.

– Обещания, обещания… – бормочет она, прижавшись губами к моим губам.

Эв сказали, что Гэнтри-Мэнор будет трудно найти, но это было до того, как половина отделения полиции долины Темзы приехала и припарковалась перед входом в дом. К тому времени, когда она туда добралась, дом стал освещен, как на съемочной площадке. Воздух пульсирует голубыми мигалками. У соседей будет веселый денек. Если там есть соседи.

Куинн оказывается у двери ее машины еще до того, как она успевает ее открыть.

– Добрый вечер, сержант, – с улыбкой говорит она.

Куинн прищуривается. Он почти уверен, что она прикалывается над ним – что так и есть, – но, если он хочет, чтобы весь остальной мир признал его звание, он вряд ли должен обращать внимание.

– Ты вовремя, я как раз собираюсь отвезти подозреваемого. Фаули встретит меня там.

Эв бросает взгляд туда, где двое полицейских в форме помогают высокому пожилому мужчине забраться на заднее сиденье. У него на руках пакеты, закрепленные скотчем.

– Что мы имеем?

– Выстрел со смертельным исходом.

Она кивает. Теперь понятно, зачем пакеты.

– Домовладелец утверждает, что это была самооборона. – Куинн кивком указывает на мужчину. – По его словам, убитый вломился в дом и угрожал им.

Эв хмурится:

– Но ты ему не веришь?

Куинн выгибает бровь:

– Скажем так, ему придется ответить на некоторые вопросы. Начиная с того, почему, черт возьми, они не набрали номер экстренной службы.

Сомер переворачивается и натягивает на себя одеяло. Она никогда не умела быстро засыпать, а тут еще и это… Колючая постель, не прекращающийся, слишком громкий, чтобы его игнорировать, шум и, что раздражает еще больше, гудение внутри ее головы. Вопросы, которые, как она знает, хотела задать ей Эв, – это вопросы, которые она задавала бы сама, поменяйся они местами. Потребуется ли ей химиотерапия? Дал ли рак метастазы? Сможет ли она иметь детей? Вероятно – вероятно – непонятно; такие варианты. В любом случае ничего утешительного. Перспектива химиотерапии пугает ее, а мысль о том, что в каком-то воображаемом счастливом будущем мире она могла бы родить ребенка, – просто плохая шутка.

Сомер сворачивается калачиком и отталкивает от себя боль. Реальную боль и боль Джайлса. Она ему написала, порвала письмо, потом написала снова. И даже шесть или семь версий спустя все еще не отправила это куцее, невнятное, в общем-то, послание, которое в конце концов у нее получилось. Она собиралась попросить Эв, чтобы та отправила его – она поклялась себе, что попросит, – но этого тоже не случилось. В самом конце все вышло слишком торопливо – Эв спешила вновь окунуться в свою насыщенную полицейскую жизнь. Уходя, она выглядела смущенной, как будто была чем-то встревожена. Сомер могла бы позавидовать ей. Но она не завидует. Она не знает, что тогда чувствовала, но точно знает, что это не зависть. Работа и все, что та значила раньше, теперь кажется ей чем-то очень далеким. Как будто это было сто лет назад. Давно ушедшая жизнь, в которой она была умной, амбициозной, проницательной, профессионалом до мозга костей – и, возможно, в каком-то параллельном мире таковой и остается.

Внезапно ее начинает угнетать мысль о том, что эта беззаботная, здоровая Эрика будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь, делая все то, что она хотела бы, могла бы, должна была бы сделать. Хотя у ее оцепенения есть по крайней мере одно преимущество: все еще висящая над ней дисциплинарная процедура больше не ввергает ее в панику. Дерьмо обходилось с ней как с дерьмом, и она отдавала все, что могла. Если начальство хочет ее за это уволить, то, черт возьми, она займется чем-то другим. Хотя чем, как и когда – это новые вопросы, на которые у нее нет ни сил, ни желания отвечать.