Чтение онлайн

Прослышав о приезде Куйбышева, прибежали Милонов, губпродкомиссар Легких и другие работники губкома.

— По какому праву вы здесь митингуете?!

— А вы, Юрий Константинович, невежливы. Здравствуйте! Лучше объясните рабочим: по какому праву вы говорили от их имени на съезде, будто Самара — крепость «рабочей оппозиции»?

В толпе послышался ропот.

— Это игра не по правилам! — закричал Милонов. — Вы не имеете права публично подрывать мой авторитет.

Куйбышев нахмурился:

— А лгать на всю Республику, обливать грязью самарских большевиков и рабочих — это игра по правилам? Хотите подличать и быть чистеньким? Игрок выискался. Я сегодня же проведу собрание рабочих-коммунистов всей Самары, и на нем вы публично покаетесь в грехах.

Милонов воинственно вскинул подбородок.

— Губком на ваше собрание согласия не дает!

— Вот как! Вижу, вы здесь совсем зарвались, вообразили, будто можно единолично говорить и от губкома, и от всего самарского пролетариата. Отчитываться за ложь все равно придется!

Гнева у Куйбышева не было. Он видел перед собой спесивого чиновничка, который ставил себя выше ЦК и Совнаркома, привык действовать методом «завинчивания гаек», для которого авторитет Троцкого был превыше всего. Но Милонов явно трусил, каяться не хотел.

— Ну хорошо, — сказал Валериан Владимирович уже спокойно. — На ваш авторитет не собираюсь посягать, но и вы сами должны беречь его. В шесть вечера на партактиве продолжим разговор.

Однако на городской партактив Милонов демонстративно не пришел. Это был прямой вызов. «Как я мог тогда в нем обмануться? — думал с горечью Куйбышев. — Он производит впечатление человека толкового, начитанного. Как с ним поступить?»

Наказать — не лучшее средство от заблуждений. И все-таки нужна твердость. Особенно сейчас. Пусть решает большинство...

Валериан Владимирович создал несколько комиссий из рабочих-коммунистов по проверке состояния дел в губернии, обошел все предприятия, выступил на каждом из них с разъяснением сути новой экономической политики и пагубности фракционности. В глубинке обследовал, как идет подготовка к посевной, есть ли инвентарь, рабочий скот. Занялся транспортом — и удалось перебросить несколько эшелонов хлеба из Средней Азии в голодную Самару. И всюду, где он появлялся, оживали массы. Он убеждался на каждом шагу, что Милонов и его единомышленники хозяйственными делами не занимались. Создавали себе «авторитет» крайними мерами — «завинчиванием гаек». Несмотря на то что слияние комбедов и Советов давным-давно было законодательно оформлено, Легких посылал в деревню так называемые «летучие отряды», которые изымали у крестьян даже семенное зерно. Когда Куйбышев спросил у Легких, известно ли ему постановление VIII партсъезда о союзе с середняком, тот осклабился:

— Середняк, он как семечко: чем больше его жмешь, тем больше выжмешь. А на кой ляд союз с ним, если он хлеба не дает? Что кулак, что середняк — разница невелика.

— Я вас под суд отдам! За нарушение советской законности! То, чем вы занимаетесь, — провокация, — возмущенно проговорил Валериан Владимирович.

Он не хотел запугивать, не надеялся, что угроза произведет действие, так как не верил в силу угроз: если человек в чем-нибудь убежден, угрозой его не возьмешь. Просто гнев непроизвольно вырвался наружу. Но произошло невероятное: Легких, заикаясь, стал оправдываться. Дескать, как продкомиссар он отвечает за снабжение Самары хлебом, но ведь он руководствовался самыми лучшими намерениями и просит не сердиться, если что делал не так. И Троцкий и Шляпников одобрили его действия. Мол, надеяться на союз с мужиком — пустая затея, так как мужик — мироед, и только крайними мерами можно что-нибудь из него выколотить. Легких был бледен, и руки мелко дрожали.

Куйбышеву стало противно. Сорвался-таки... Стыдно было своего поведения. Он еще никогда ни на кого не кричал — всегда помогала ирония. Это действеннее начальственных окриков. Разумеется, с врагами миндальничать нельзя. Но разве этот Легких враг? Просто дуролом, максималист, привыкший чувствовать себя этаким беспощадным якобинцем. Таких сейчас много. Всех под суд не отдашь.

Надо терпеливо воспитывать.

И, переходя на деловой тон, сказал:

— Договоримся так: «летучие отряды» — это самодеятельность, и мы сегодня же их распустим. Изъятое зерно у середняка вернуть. Тоже — сегодня. Семена! Сеять пора, а вы ликвидировали, по сути, семенной фонд. Этак губерния ничего не посеет, а отвечать нам с вами. Партийными билетами.

— Как прикажете! — с готовностью подхватил Легких. — Это мы мигом...

— Ну, без приказов. По совести. Не вернете зерно — запросы, ходоки одолеют: мол, заменили продразверстку налогом, а выходит обман...

Он действовал теперь спокойно, хотя очень часто с трудом подавлял рвущийся наружу гнев. Гнев — признак бессилия. В отношениях с официальными лицами нужно быть официальным, опираться на закон. Нарушитель советской законности легко уязвим, какими бы фразами он ни жонглировал. Как говорит Фрунзе: «Держись за дубок — дубок в землю глубок».

Он забыл, что командирован в Самару временно. Известное дело — «временно». Послали Григория Ивановича Петровского на Украину в девятнадцатом временно — до сих пор там и перебираться в Москву не собирается.

Куйбышев укреплял партийные и профсоюзные организации, занимался кадрами, труддезертирами, устройством беспризорников в детские дома, посевной, топливом, транспортом, мобилизовал, приводил в движение.

Ему нравилось здесь.

Уплыли, растаяли льдины. Закачались на волнах лодки. Очнулись от зимней спячки белые пароходы, поплыли вверх и вниз по матушке, по Волге.

Валериан Владимирович сидел на берегу и следил за кутерьмой лодок и катеров на реке. Синь была как в те времена, когда они любили ходить по этому берегу с Паней. Накренясь, устремлялись к водной глади чайки и, схватив рыбешку, взмывали в слепящий простор.

Волга всегда рождала у него представление о свободе, о безмерности. Он знал ее от Нижнего, от Казани до Астрахани. Для него она была живым существом, добрым, широким. Ее пресный сырой запах преследовал его в песках Туркестана. Если бы отвлечься от всего, он хотел бы быть волгарем. Волгарь... Что это такое? Профессия? Принадлежность к Волге? Кого можно называть волгарем? Волжанин — это одно, а волгарь — совсем другое. Волжанин — тот, кто родился на Волге, он может быть аптекарем или парикмахером. Волгарь имеет дело с Волгой. У волгаря зеленые глаза, они впитали цвет воды. Волгарь тот, кто не может существовать без Волги, так как жизнь ему будет не в жизнь.

«Я волгарь», — подумал он о себе. Он любил все это: горы на том берегу (их, правда, и горами назвать нельзя — так, возвышенности); зеленые острова в сверкании струй, косые паруса, слепящий простор, когда смотришь по течению. Когда сидишь один на один с Волгой — отдыхаешь душою. Наверное, лучше всего быть бакенщиком. Ты всегда один на один с нею... У каждого человека есть свой особый уголок земли, даже если ты не родился здесь, а пришел сюда, увидел и влюбился. Уголок принял тебя, так как вы поняли друг друга. Даже самый несентиментальный должен хотя бы изредка приходить в этот свой уголок, чтобы отдышаться, взглянуть на себя из некой голубой дали. Если ты в суете дел не написал стихов, то вспомни стихи других, помечтай в тиши. Оно нужно иногда, отрешенное состояние. Человек должен философствовать. У древних греков это была чуть ли не обязанность — философствовать. Например, эллинов очень занимал вопрос, что такое талант. Аристотель считал, что это способность человека к успешному выполнению какого-либо дела. Один гражданин больше пригоден к военному делу, другой — к ремеслам, третий — к занятиям наукой, четвертый — к искусству. А к чему пригоден ты? Можно ли назвать приверженность к партийной работе талантом? Да так ли уж это важно? Важно другое: я хочу счастья для людей. Не сытости, не комфорта, с которыми иногда связывают понятие о счастье. Как говорил Гераклит: «Если бы счастье заключалось в телесных удовольствиях, мы бы называли счастливыми быков, когда они находят горох для еды». Счастье, наверное, имеет смысл только тогда, когда оно для всех. Не для избранных счастливчиков, а для всех. Он вспомнил Файзуллу Ходжаева, который как-то сказал:

— Когда мясо делят в темноте, выигрывает счастливый. Но мы не хотим больше делить мясо в темноте: пусть каждому будет по труду.

Общее счастье... Маркс видел счастье в борьбе. Дзержинский как-то сказал:

— Что такое счастье? Если переводить это понятие в образ поэтический, то высшее счастье для человека, какого он может только достигнуть, — это быть светлым лучом для других, самому излучать свет.

Феликса Эдмундовича недавно назначили народным комиссаром путей сообщения, оставив при том народным комиссаром внутренних дел и Председателем ВЧК. Управление железными дорогами теперь в надежных руках.