Чтение онлайн

– Доброе утро, сестры, – приветливо сказала Тимми.

Беседующие женщины были гораздо старше ее, та, что сидела за столом, казалась совсем еще подростком. Все трое были монахини, хотя, глядя на их одежду, никто бы об этом не догадался, – на них были свитеры и джинсы. При виде Тимми они радостно заулыбались.

– Как вы тут все?

– Мы так и думали, что вы сегодня приедете, – сказала самая пожилая из женщин. В юности она принадлежала к ордену кармелиток, но потом перешла в доминиканский и стала работать в пригороде Лос-Анджелеса Уоттсе, где много молодежных банд. Сорок лет она отдала работе с детьми из неблагополучных семейств городских гетто, сначала в Чикаго, потом в штатах Алабама и Миссисипи и, наконец, в Лос-Анджелесе. Она руководила приютом Святой Цецилии.

В этом приюте жили сироты, которые по тем или иным причинам – чаще всего из-за болезней или неподходящего возраста – не подлежали усыновлению или их просто никак не удавалось ни отдать на усыновление, ни устроить в патронатную семью. Сестра Анна давно мечтала создать такой приют и, услышав много лет назад о благотворительной деятельности Тимми и о ее особенной заботе о детях, пришла к ней и рассказала о своей мечте. Тому, что произошло дальше, сестра Анна до сих пор верит с трудом. Не задав ни единого вопроса, не выразив ни малейшего сомнения, Тимми выписала чек на миллион долларов и протянула его ей – чтобы она купила помещение, набрала штат сотрудников и начала принимать детей. Произошло это десять лет назад, и все эти годы Тимми их содержит. Приют Святой Цецилии существует на средства Тимми О’Нилл, хотя это хранится в строжайшей тайне, посвящены в нее только Джейд и Дэвид. Тимми не хотела, чтобы пресса кричала о ее благотворительной деятельности.

В штате воспитателей было шесть монахинь, число детей колебалось между восемнадцатью и двадцатью пятью. Сейчас в приюте жил двадцать один ребенок, и Тимми знала, что в ближайшее время поступят еще двое. Младшему мальчику было пять лет, старшей девочке восемнадцать. Мальчиков всегда было примерно столько же, сколько и девочек, такое же соотношение более или менее сохранялось между белыми и цветными детьми. Сестры всеми силами старались найти детям приемных родителей, но удавалось это далеко не всегда и по тем самым причинам, вследствие которых они попали в приют Святой Цецилии, и потому большинство детей жили здесь годами. Дольше всех здесь прожила слепая девочка – семь лет, устроить ее в семью на удочерение было невозможно, и приют Святой Цецилии оказался для нее спасением, подарком судьбы, как и для многих других. У троих детей был ювенильный диабет, который отпугивал желающих усыновить ребенка, еще у одного нарушена психика из-за жестокого обращения. Несколько поступили с хроническим ночным недержанием мочи, которое тоже было следствием жестокого обращения, но через несколько месяцев в приюте они совершенно от этого излечились. Были дети просто некрасивые, были трудные. Воровали деньги у своих приемных родителей, и их отправили в исправительную колонию. Некоторые были слишком застенчивы и не могли найти общего языка с родными детьми в приемных семьях. Всех причин не перечислить, но от детей раз за разом отказывались и возвращали в приют как негодный товар, а сестры всегда их с радостью принимали и окружали заботой. Они дарили детям любовь, защиту и тепло родного дома.

Тимми любила бывать здесь и приезжала при малейшей возможности, чаще всего в субботу утром. Все дети называли ее «Тимми», и при этом даже они не знали, какого рода связь существует между ней и их приютом, и уж тем более о том, что всем своим благополучием они обязаны именно ей.

– Мы слышали, вам в Париже удалили аппендикс, – сказала сестра Маргарет, участливо глядя на Тимми. Это была монахиня, что сидела за столом, ей было двадцать пять лет, в восемнадцать она пришла в монастырь послушницей, что в нынешнее время случается нечасто, и только недавно приняла монашеский обет. Она звонила в офис Тимми и разговаривала с Джейд, хотела узнать, когда Тимми вернется из Европы, Джейд рассказала ей об операции, о своих парижских злоключениях, и все в приюте испугались за нее и расстроились. – Как вы себя чувствуете?

– Отлично, – улыбаясь, сказала Тимми. – Я словно заново родилась. Хотя сначала немного струсила, но все обошлось. – За последние две недели она обо всем так прочно забыла, будто никогда ничего и не было. – Какие новости? – спросила она с живым интересом. Она любила знать, какие дети сейчас находятся в приюте и почему сюда попали, ее до глубины души волновала судьба каждого ребенка. Приют Святой Цецилии был ее любимым детищем, но почти никто не знал, почему она им так дорожит, хотя много лет назад она рассказала о своей жизни сестре Анне, когда они вместе трудились, делая в помещении ремонт. Тимми помогала им приводить его в порядок всего лишь два года спустя после смерти своего сына и год после ухода Деррика. Тимми честно признавалась, что приют спас ей жизнь.

– Мы ждем еще двух новеньких, но они поступят не раньше следующей недели. Никак не могут оформить. Надеемся, что ко Дню благодарения они уже будут у нас. – До праздника оставалось всего пять дней. Сестры всеми силами старались вырвать детей из системы опеки и попечительства и дать им дом, где они могли бы жить совсем другой жизнью, – и почти всегда так и происходит. Но иногда это случается слишком поздно, дети, которые к ним попадают, уже успели ожесточиться, пережили слишком тяжелую травму или тяжело больны и нуждаются в медицинской или психиатрической помощи, которую здесь им не могут оказать, и потому их помещают в лечебные учреждения. Приют Святой Цецилии был не колонией, не больницей, не психиатрической лечебницей для детей, а полным любви домом, который создала для них Тимми, чтобы они могли жить здесь в довольстве и радости, пользуясь возможностью приобретать знания и получать образование, которой они не нашли бы больше нигде. Как жаль, что ничего подобного у самой Тимми не было сорок лет назад, ведь ее жизнь могла бы сложиться по-другому.

Она, по обыкновению, провела все утро в доме, переходя из комнаты в комнату, разговаривала с детьми, которых знала, знакомилась с теми, кто поступил к ним в последние два месяца, кого-то из них она уже видела, но побеседовать не успела. Говорила она со всеми с ними деликатно и с уважением, позволяя им самим решить – хотят они открыться перед ней или нет. Потом сидела с сестрами на веранде и смотрела, как младшие дети играют во дворе, а старшие собираются в гости к друзьям или занимаются повседневными делами. У нее было такое чувство, будто все они ее родные дети и у нее довольно сил, терпения, понимания, чтобы их вырастить, и, конечно же, довольно любви.

Перед обедом к ней подошел мальчик, которого она знала, и заговорил. Девятилетний афроамериканец с одной рукой. Отец зверски избил его, а потом выстрелил в него и в его мать. Ребенку пришлось отнять руку, а мать умерла. Отца приговорили к пожизненному заключению. Джейкоб жил в приюте с пяти лет и очень ловко управлялся со всем одной рукой. Его привезли к ним прямо из больницы, где он лежал после отцовских побоев и выстрелов. Социальные работники понимали, что устроить его в патронатную семью не стоит даже пытаться. Усыновить его тоже было невозможно, потому что отец не желал подписывать документы об отказе от отцовских прав, да и вряд ли кто-нибудь захотел бы усыновить такого калеку. Сестры из приюта Святой Цецилии сразу же все оформили и привезли мальчика к себе. Сейчас он принес Тимми свой рисунок – фиолетово-красный кот, улыбающийся широкой улыбкой. Дети, давно живущие в приюте, были в общем-то вполне счастливы. Новеньких можно было сразу узнать – они вели себя как испуганные зверьки, и в глазах у них была боль. Требовалось время, чтобы они поняли, что здесь им ничто не грозит и что пережитый ужас остался в прошлом.

– Спасибо, Джейкоб, – сказала Тимми, улыбаясь ему, и взяла рисунок. – У кота есть имя?

– Да, Гарри, – объяснил довольный Джейкоб. – Это волшебный кот. Он умеет говорить по-французски.

– Да что ты? А я в прошлом месяце как раз была во Франции. В Париже. Мне там удалили аппендикс, – рассказала она ему, и он кивнул с серьезным выражением.

– Знаю. Было больно, когда удаляли?

– Нет, меня усыпили. Потом несколько дней болело. В больнице все очень хорошо ко мне относились. И все там говорят по-английски, так что я их понимала. И нисколько не боялась.

Он кивнул с понимающим видом и вернулся к ребятам играть.

Тимми осталась на обед и с удовольствием болтала с монахинями, чьим обществом дорожила уже много лет. Все они трудились здесь с самого начала. Одна, правда, уехала год назад в Южную Америку и работает сейчас с индейскими детьми в Перу, другая довольно скоро уехала в Эфиопию, но большинство монахинь остались в приюте Святой Цецилии, они любили детей и с радостью трудились ради их блага.

В два часа Тимми простилась с обитателями приюта и поехала в Бель-Эйр. В душе у нее были покой и радость, как и всегда после визита в Санта-Монику. Когда она вошла в дом, Зак смотрел какое-то видео. Он не спросил ее, где она была, а она не стала рассказывать. Эта радость принадлежала только ей, она не хотела ни с кем ею делиться. И ей не хотелось, чтобы о приюте знали средства массовой информации, ей не нужны были награды, признание, восхваления, слава. Она просто делала что-то очень важное для себя самой.

– Я тебе звонил на мобильный. У «Фреда Сигала» распродажа. Хотел договориться встретиться с тобой там.

– Я выключала телефон, – ответила Тимми с улыбкой. После поездки к детям она всегда улыбалась, а когда находилась там, не хотела, чтобы ее отвлекали, в ней жила потребность отдавать детям все свое внимание. – Извини. Хочешь поехать туда сейчас, или рванем сразу на виллу? – Теперь она до конца выходных в полном его распоряжении, и ей решительно все равно, что делать. В городе было холодно, а на побережье, она знала, будет еще холоднее, да еще и ветрено.