Чтение онлайн

Он подбежал к рыбе. Зеленая щука ворочалась в сочной траве, с трудом разевая пасть; из жабр хлестала кровавая пена. Река была близко, рукой подать, но рыбе не суждено в нее вернуться.

— Ну ж повезло же вам! — воскликнул он.

Рыбак улыбнулся улыбкой очень счастливого человека.

— Ничего рыбка. Кило два потянет.

— Красавица!

— Первая сегодня. А вы без спиннинга?

— Да. Я спал, — рассмеялся он, глядя на рыбу, которая все еще металась.

Рыбак схватил щуку, подержал ее на весу, извлек из пасти блесну, все не нарадуясь своей добыче, и торжественно водворил ее в рюкзак. Лицо у рыболова светилось. Рюкзак лежал на траве, он дергался и ворочался. На помятой траве алели пятнышки крови.

— Теперь можно и пообедать, — сказал рыболов и снова схватил рюкзак. — Может, и вы соблазнитесь? Жена столько всего наложила, один не осилю.

— Но…

— Никаких «но». Если проголодались, милости просим. Говорю, закуски прорва. Не стесняйтесь.

— Я сперва искупаюсь.

— Ладно. Только не задерживайтесь.

Он пошел по берегу, нашел место поглубже, выкупался и вернулся к рыболову, а тот сидел в тени, разложив на газете такую уйму снеди, что и в ресторане не увидишь. Рыболов уплетал так, что за ушами трещало — крутые яйца, окорок, редиску, сыр, масло… В термосе булькал горячий кофе.

— Что вы тут делаете? — поинтересовался рыболов.

— Ничего.

— Ничего? И даже удочку не захватили?

— Нет.

— Ну и чудак! Как же это — к реке без удочки? Преступление!

— Я спал, — снова рассмеялся он, жуя окорок. — Ночью мучала бессонница. Утром пошел пройтись, сел в автобус и очутился здесь.

— Бессонница, значит?

— Да.

— Меня она тоже донимает. Таков уж наш двадцатый век — нервы, нервы. Да, уважаемый, нервный век, и никто не знает, какие он еще сюрпризы готовит. Может — приятные, может — страшные… Теперь все сложно. Черт его знает, как сложно. И никакие, понимаете, электронные машины не помогут человеку решить его насущные проблемы. А их ведь тьма, пропасть. На каждом шагу что-нибудь такое. Что ж прикажете — ничего не думать, не рассуждать, не чувствовать? Чем же мы тогда отличаемся от сытой скотины? Увы, те, кто чувствует и думает, чаще всего плохо спят по ночам… Ладно, порассуждали и хватит. Сегодня я хочу бродить у реки и рыбку ловить. — Рыболов сложил в рюкзак остатки завтрака. — Ну, я потопал. Прощайте.

— Желаю удачи.

Рыболов, взвалив на спину рюкзак, побрел по высокой траве. Вскоре он исчез за кустарником.

А ему не хотелось никуда уходить. Ему здесь было хорошо. Цветущий луг обволакивал его запахами, успокоительно шумела река, плыли облака по небу, и в лесу пели птицы. Он снова лег навзничь в густую траву. Он лежал на спине и считал облака — как тогда, в детстве.

Потом, когда тени стали длиннее, ему захотелось пить, и он пошел на поиски родника, по дороге собирая землянику в ольшаниках. Но луг было жалко бросать, как верного друга.

В сумерках он вернулся в город, отпер дверь квартиры и, шагнув внутрь, увидел, что ничто здесь не изменилось, но все стало как-то новей, свежей, словно кто-то стер невидимую пыль. За окном снова загорелся огонек на башенном кране.

Утром, ровно в девять, он уже сидел в учреждении за столом, заваленным кипами бумаг. Великое множество бумаг было в папках. Их приходилось читать, а потом составлять ответы («В ответ на ваше письмо сообщаем, что…») или звонить по телефону. Это он делал уже много лет, и бумаги никогда не исчезали с его стола, только одни сменялись другими.

День выдался серый; накрапывал теплый летний дождь; улица вся шелестела. Подняв голову, он взглянул на стену — зеленую, в желтых крапинках — и вдруг ему почудились цветущий луг у реки, шум вод и белые облака, летящие по небу…

И он решил еще раз съездить на этот волшебный луг, пока его не скосили. Да, он поедет непременно и снова попытается сосчитать облака…

1960—1967

Самолеты налетели внезапно, как они налетают всегда; в пустом небе раздался рев, все более близкий и угрожающий, затем город потрясли взрывы. Умирающий город корчился в судорогах; рушились дома, в которых час назад жили люди, со звоном разбивались стекла в окнах, по улицам ползла удушливая пыль, и дым застилал новые руины. Рухнувшие стены подминали оставленные людьми предметы; вещи превращались в кучу хлама. Где-то осколок распорол подушку, и в воздухе закружилось белое облачко пуха — искусственный снег, никому не нужный и нежданный; перья долго кружились в дымном смерче, потом медленно опускались до самой земли, но тут новая взрывная волна подхватывала их и швыряла в ревущее небо, которое выглядело как обычно, только на этот раз по нему плыли стальные караваны смерти.

Лучи солнца сверкали на крыльях бомбардировщиков, лучи солнца сверкали на спокойной глади моря; море дремало; война так мало значила для него. Война не могла умалить его величие. Море не менялось; менялись лишь города и люди; и первые и вторые теперь медленно умирали. А в темных глубинах ныряли рыбы, рассеянно блуждая по бесконечным морским дорогам; они тоже ничего не знали о войне. Нет, некоторых коснулась война, когда немцы отступая, взорвали порт; бледные, раздутые рыбины валялись на пустынном берегу, распространяя вокруг запах гнили. Солнце не успевало их высушить, в рыбьих брюхах уже копошились белые черви. Никто не прикасался к рыбе; кошки оставили город вместе с жителями.

Город дрожал и трясся. Взрывы бомб смешались с грохотом зенитных пушек; теперь небо усеяли крошечные облачка, которые появились после разрыва снарядов; их становилось все больше, и самолеты, помеченные черными крестами, наскоро сбросив свой груз, стали поворачивать назад, на запад; один из самолетов взорвался в воздухе, а другой загорелся; сверкнуло розовое пламя, и выскочила лента черного густого дыма, лента разматывалась к земле, подписывая смертный приговор летчикам, которые еще были живы. Еще минуту, еще три бились их сердца и по жилам бежала кровь, но расширенные от ужаса глаза уже закрывал мрак; вечная ночь наступала быстро — ночь без звезд, без звуков, без рассвета. Самолет планировал за город, на свое кладбище, поближе к спокойному морю. Только один парашют раскрылся в воздухе — ветер вырвал зонт из руки невидимого клоуна. Пилот повис над землей в тщетной надежде продлить свою жизнь.

Мгновение — и самолет исчез. Докатилось глухое эхо взрыва; оно было слабее, чем взрыв бомбы. Пламя охватило рассыпавшийся самолет, и скоро от него остался только черный, обгоревший каркас с трупами двух летчиков. Никто, даже матери не могли бы их узнать. Люди, еще живые несколько минут назад, превратились в мумии. Испуганные птицы спрятались в густом кустарнике, но их крошечные сердца еще долго вздрагивали — пока самолет не сгорел.

Улицы окутали пыль и тишина. Только за городом еще слышались залпы, треск автоматов и пулеметов; там летел свинец, там кто-то умирал и кто-то шел вперед.

Город молчал; так затихает больной после операции, когда начинается агония; ушло много крови, последние силы покидают обессилевшее, измученное тело. Город казался совсем пустым. Но это было не так; в нем находились солдаты, разбитая параличом женщина и ее дочь. В подвалах разрушенных домов остались живые крысы и мыши, а на скверике перед театром подыхал изрешеченный осколками старый пес; он был слеп и не мог убежать из города. Так умирает и человек, когда он бессилен.

Нет, нет, город не был пуст. Она стояла в горящем доме, прислонившись к стене, и дрожала, как от холода, хотя на дворе было жарко. Она стояла на том месте, где раньше была их комната; осталась только половина комнаты; другая ее часть и половина дома превратились в груду кирпича и штукатурки. Перед ней недавно была железная койка, на которой лежала в параличе ее мать — худая, измученная болезнью женщина; она лежала спокойно, не двигаясь, словно не слышала воя и разрывов бомб, только глаза у нее были очень большие, расширенные от невыразимого ужаса. Она не могла ни говорить, ни кричать; изредка ее губы шевелились, но с них не срывалось ни слова. Взгляд женщины был обращен к черному распятию на стене Она смотрела на него, застыв в немой молитве; она о чем-то молила бога, но бог оставался глухим среди взрывов. Он, наверное, оглох от грохота.