Чтение онлайн

Зазвенел телефон. Обернувшись в покрывало, женщина вышла в предбанник. Звонила прислуга – дальняя родственница её мужа, «седьмая вода на киселе», которая жила у них в доме. Безмолвная, словно тень, Рокия в жизнь «молодых» не вмешивалась, мыла, готовила, убирала, а вечерами, уединившись в своей каморке, вязала шаль.

– Слушаю, Рокия-апа, – сказала Сандугач.

– Тут у ворот мужчина. Твой Бадри шофёра искал, вот он самый и пришёл. Мне открывать, что ли, пустить его?

– Но ведь Бадри Саматовича нет дома. Не буду же я за него выбирать шофёра!

– Так ведь шофёр-то не для него, а для тебя. Он уж, бедняга, третий раз приходит.

– Мне шофёр не нужен, Рокия-апа. Я и сама умею рулить!

– Так ведь Бадри боится, что ты куда-нибудь врежешься…

– Рокия апа, давай не будем за меня переживать, ладно?!

По деревенской привычке Сандугач разговаривала громко. Действительно, хоть она и прожила в городе немало лет, деревенские привычки не оставили её. Но Сандугач и не стеснялась этого. Разве это – недостаток? Конечно, нет. Человек, выросший на свободе и никогда в жизни – ни дома, ни у себя во дворе, ни в лесу не испытывавший чувства тесноты, не станет разговаривать шёпотом.

– Ты чего орёшь? – В дверях сауны возникла Шакира. – Кого ругаешь? От твоего крика на улице воробьи с проводов попадали…

Сандугач нажала на кнопку телевизора.

– Там кого-то сватают мне в шофёры. Хочешь, тебе отдам.

– Молодой?

Они вдвоём уставились на экран. От ворот, сгорбившись, уходил какой-то мужчина.

– У-у, но это очень древний экземпляр! Из бронзового века, – сказала Шакира, щёлкнув языком. – Смотри, смотри, еле ноги волочит… Зачем тебе ещё один старик? Мало того, что в доме имеется?

– Я же говорю: это тебе, Шакира, тебе.

– Хе, умная какая! Мне, значит, можно и старика, да? Спасибо, птичка ты наша!..

Сандугач ещё раз посмотрела в спину удалявшегося человека. Он показался ей чем-то неуловимо знакомым. Когда-то она знавала одного, который так же шаркал при ходьбе ногами. Она до сих пор помнит его…

– Что-то у нас сегодня не заладилось с отдыхом, – ворчливо сказала Шакира. – Ниса сбежала, эта шофёров себе подбирает… Сейчас пару раз проплыву из конца в конец и – тоже домой.

Уговаривать подругу Сандугач не стала. Если нет Нисы, то с Шакирой у них обычно не клеилось. Только Ниса, как смола, могла соединять их друг с другом. Ради приличия Сандугач предложила:

– Бассейн твой, плавай на здоровье.

– В другой раз пообщаемся как следует. Ты, птичка, меня не провожай. Я ещё поем горячих блинчиков Рокии. Этот вкусный запах долетел даже сюда… – Запрокинув руки вверх, Шакира с удовольствием потянулась. – Как хорошо! Ты, птичка, хотя бы понимаешь, что живёшь в раю?

Сандугач не стала отвечать. Потому что не смогла бы никому объяснить, что творится в её душе. Кому – рай, а кому-то – ад…

Ну почему в этой сауне газовое отопление? От этого воздух сухой и невкусный. Надо будет сказать Бадри Саматовичу: пусть закажет каменную печь, чтобы топить берёзовыми дровами. Ради молодой жены он, конечно, сделает всё. Хотя нет… кое-что он сделать не сможет. У него не хватит сил заставить её забыть деревню. Ведь до сих пор не хватило. Характер жены – как расстроенная гармонь: как ни пытайся попасть в такт её мелодии, всё равно не угадаешь. А потом ведь деревенскую душу трудно чем-то завлечь и обмануть. На первый взгляд она кажется простой и бесхитростной, но, по сравнению с городскими, она – всё равно что лес дремучий. Иногда и сама запросто в этой чаще заблудишься…

Впервые приехав в Казань на экскурсию ещё подростком, в возрасте десяти лет, Сандугач была поражена красотой города. Вечерами на улицах зажигались яркие фонари… На каждом шагу продают мороженое… А в магазинах чего только нет! Но… куда ни ступишь – везде асфальт. На лицах людей, суетливо бегающих вокруг, – выражение какой-то отрешённости, в глазах – муть безразличия. Через дорогу перейти страшно – на огромной скорости на тебя несутся машины…. К тому же и учительница предупредила их: «Ночью в Казани опасно» и, с вечера загнав их в гостиничные номера, уложила спать. Именно таким Сандугач и вплела каменный город в полотно своей памяти и, вернувшись домой, дала себе клятву: «Буду жить в деревне». Когда ей исполнилось тринадцать, она два дня вела уроки в первом классе. Случилось так, что мама заболела и утром не смогла подняться с постели. Сандугач, недолго думая, прямиком пошла в её класс. Это самоуправство маленькой «учительницы» в педколлективе осталось незамеченным. Но первоклашки с тех пор на большой перемене с завидным постоянством начали собираться возле неё, а она устраивала с ними игры, вместе пела, танцевала. Когда Сандугач перешла в одиннадцатый класс, её мать умерла… Всё, что осталось после неё в кабинете – цветы, стопки тетрадей, которые она проверяла, исписанная белым мелом доска – всё здесь было пропитано теплом и светом её глаз. Вынести это было невозможно, и девочка то и дело плакала… «Ты заменишь свою маму, – сказал директор. – И, даст бог, будешь учиться заочно в институте…»

В начале сентября к ним в школу прислали нового учителя труда. Это был невысокий голубоглазый парень. Точно так же, как мороз рисует на стекле замысловатые узоры, так и годы «поиграли» на лице этого человека. Однако, хотя и повзрослевший раньше времени, Авзал был живым и подвижным, словно ртуть. Он сразу же организовал в школе несколько кружков; в один из них – кружок баянистов – записалась и Сандугач. Сначала в группе их было пятеро, потом ряды поредели: кому-то было лень ходить, у кого-то, как оказалось, медведь на ухо наступил… Так и вышло, что девочка осталась одна в этом мире музыки. И она уже была пленницей Авзала… До самой ночи в школе не гас свет и звучали протяжные, томительные переливы гармони. А Сандугач заучивала мелодии быстро…

– Не зря же тебя назвали именем благородной птицы, – подбадривал её Авзал. – Ты не должна играть плохо, душенька Садриева! Посмотри, какие у тебя изящные пальчики, как они легко бегают по клавишам гармони… – Превознося её до небес, Авзал частенько старался погладить девушку по руке.

…После смерти матери Сандугач жила со своей тётей – Хайриёй. Однажды та не выдержала и сделала ей замечание:

– Не пристало молодой девушке каждый день торчать до ночи в школе и терзать гармонь. В этом году, дочка, у тебя экзамены, почитала бы лучше учебники…

– У меня успеваемость хорошая, тётя.

– В этом я не сомневаюсь. Коли ты в мать пошла, то винтики в твоей голове не заржавеют. Однако, дочка, ты намёка моего не поняла… Этот Авзал, хоть и учитель, но прежде всего – мужчина. По нашим обычаям девушкам запрещается оставаться наедине с мужчиной. Может, он ещё и женат.

– Я не спрашивала, тётя.

– А ты спроси, дочка. Женатые мужчины – они вдвойне опаснее. Так что давай-ка ты с этого дня занимайся музыкой дома. Вон, вся деревня с вас глаз не спускает. Всех интересует, что вы ночью делаете в школе.

Девушке не хотелось ругаться с тётей. Сейчас она уже играла достаточно хорошо. Мелодии, которым научил её Авзал, с каким-то особым волшебным звучанием сочились из мехов гармони и рвались наружу.

Встретившись на следующее утро с учителем в коридоре во время перемены, девушка сказала:

– Авзал-абый, дайте мне какое-нибудь задание на дом, я в кружок, наверно, ходить больше не буду…

Воровато оглядевшись по сторонам, парень зашептал:

– Что ты говоришь, душенька Садриева! Я умру без тебя! Ты – моё единственное утешение в этом бесприютном мире. Люб-лю-у!..