Чтение онлайн

Неоправданное, на мой взгляд, озлобление наших, как мне всегда казалось, добрых соседей было со всех сторон необъяснимо. И Шурик, и его родители были тишайшими людьми, не обидевшими никого из известных мне жителей Беговой. Шурик, несмотря на заметные еще в школьные годы физические слабости, тотчас после выпускного вечера ушел на фронт. Родители его ни на один день не покидали военной Москвы, дежурили во время ночных бомбардировок на крыше нашего дома – ловили «зажигалки». Казалось бы, честь им и хвала! Так нет же…

Был в нашем доме и другой инвалид Великой Отечественной Войны. Его также не любили. Но нелюбовь эта была совсем другого свойства.

Вспоминая Засецких и нашего соседа по этажу инвалида Никанора Петровича Пасенкова, я понимаю, что почти ничего не знаю, и не знала тогда, о прежней жизни обитателей этих расположенных друг под другом квартир. Ну, Засецкие, по крайней мере, жили в нашем доме еще с довоенных времен. Но почему и как они оказались членами кооператива лечиков-испытателей?

Пасенковы же свалились как снег на голову. С их появлением наш дом утратил выделявшую его прежде специфическую породистость, державшуюся на дворянстве Раевских и пролетарской чистоте Лысовых – наших довоенных соседей-визави.

В самый разгар войны почти одновременно произошли в нашем доме два иторических события: был арестован Михаил Петрович Раевский и как бы высшею волею вселен в Лысовскую квартиру Никанор Петрович Пасенков с супругой и тремя разновозрастными девицами.

Михаила Петровича Раевского забирали рано утром, так что соседи могли и не знать. Впрочем, если и знали, то помалкивали. Никанора же вселяли белым днем у всех на виду. Домоуправ, неулыбчивый человек в белых ладных фетровых бурках, недрогнувшей рукой сбил сургучную печать с дверной ручки Лысовской квартиры, отодрал полоску бумаги, пересекавшую дверь и косяк, где по-печатному было выведено что-то казенное: не то «опечатано», не то «опломбировано». Так безо всякого сопротивления рухнула волшебная «бронь», вера в которую была безусловной. Верили мои родители, когда за спиной уезжавшей с детьми в эвакуацию мамы тот же самый управдом опечатывал дверь нашей пустой квартиры.

Верил наш тогдашний сосед – передовой рабочий, гордость соседнего авиационного завода, Лысов Павел Никитич. Вместе со своим пятнадцатилетним сыном с первых дней войны он перешел на круглосуточную работу – я его больше никогда не видела. Верила жена Пал Никитича тетя Настя. Когда в экстренном порядке завод перебрасывали в Куйбышев, она, подхватив дочь и швейную машинку, оставила весь свой пролетарский скарб под защитой наложенной домоуправом «брони».

Проснувшаяся в тете Насте крестьянская недоверчивость все-таки слегка колебала нашу общую безоговорочную веру в «бронь» в том смысле, что от воров вряд ли она защитит. «Пломбы-то спереди прилепили, а на балкон любой заходи – как-никак первый этаж…». Была, конечно, вполне реальная опасность, что в дом попадет бомба. Но уж если Бог милует, и пронесет бомбы мимо, то вернутся Лысовы домой – в подаренную Пал Никитичу заводом квартиру. В неизбежность победы Пал Никитич Лысов верил свято, а уж в пломбы тем более.

Лысовская квартира была действительно их семейным богатством – их знаком отличия. Это было свидетельство признания исключительных заслуг главы семейства Лысова Павла Никитича. Интересно, знал ли Пал Никитич что-нибудь о прежних жильцах своей квартиры – а, может, и для него срывали пломбы? И что не жилось этим летчикам в своих кооперативных квартирках – столько загадок оставили для меня… А уж сколько хлопот домоуправу…

Так или иначе, пломбы слетали с квартирных дверей в нашем доме, как воробьи с крыши, и в который раз убеждали самонадеянных квартиросъемщиков в неизменности одной из самых тривиальных истин: человек предполагает, а Судьба в образе управдома располагает.

Видно, крепко молилась там – на Волге – тетя Настя. Уцелел наш дом в бомбежках, да не уцелело ее гнездо. Домоуправ распорядился им по-своему: разместил там семейство, видимо, не менее ценного, чем Пал Никитич Лысов, человека.

На мой взгляд, у вновь вселенного Никанора Петровича Пасенкова было даже и некоторое преимущество перед Пал Никитичем Лысовым. Новопоселенец был инвалидом войны – у него отсутствовала часть ноги. Пал же Никитич и после войны не имел видимых физических недостатков, как, впрочем, и боевых наград. Да ведь и у Никанора грудь была свободна от знаков отличия. Сам Пал Никитич так ни разу и не зашел в наш дом по возвращении завода в Москву. Тетя Настя же забежала в надежде забрать хоть какой скарб. Тогда и поведала маме об их жизни в старом волжском городе Самаре, а ныне Куйбышеве. Сообщила, что здесь им дали «временное» жилье в заводской коммуналке – за отсутствием свободных квартир.

От замены Лысовых Пасенковыми больше всех страдала я. Ну, каково было мне пережить эту замену, когда вместо дяди Паши из квартиры напротив выходил совсем непохожий на него чужой человек. И этот человек не мог стать моим другом ни при каких обстоятельствах.

Павел Никитич Лысов – для меня дядя Паша – был моим личным другом. К нашей дружбе мы оба относились очень серьезно, вызывая добродушные улыбки соседей и благоговение дядипашиного семейства. Перед нашей дружбой отступали на задний план все семейные дела и обязанности Лысовых. Когда дядя Паша, идя после работы неспешной походкой уважающего себя человека, замечал меня играющей во дворе нашего дома, он непременно останавливался, по-товарищески здоровался за руку, перебрасывался парой фраз о моем житье-бытье и приглашал «зайти в гости». Вместе мы шли испрашивать маминого разрешения. Мама, конечно, тоже гордилась нашей с дядей Пашей дружбой. Тем не менее, всегда сомневалась, не нарушит ли мой визит семейный порядок в лысовском доме: не даст дяде Паше толком отдохнуть после работы или, еще того хуже, Витька и Любка – дети Лысовых – перестанут учить уроки. Дядя Паша уверял маму, что мой приход – праздник для всей семьи, и все будет в полном порядке. Устранив все реальные и мнимые препятствия, мой друг вел меня к себе «на полчасика».

В доме Лысовых я чувствовала себя королевой. Немедленно Витька посылался «в угловой за пирожным для Ташеньки», то есть для меня. Любка тщательно вытирала приносимый специально для моего визита из кухни высокий табурет. Меня торжественно усаживали пред дядипашиным радиоприемником – у нас дома был только репродуктор – черная бумажная тарелка на стене. Деликатная попытка тети Насти накормить дядю Пашу обедом отметалась твердо, хотя и уважительно: «Погоди, мать, со своим обедом. Сама видишь, гость у нас. Неси пирожное – сейчас приемник включу…» Так выглядела наша с дядей Пашей дружба.

И вот, вместо моего друга и его семьи, где никто никому не сказал «дурака», в супротивной квартире, где на тех же местах стояли вещи прежних жильцов, поселились совсем другие люди.

Дядя Паша смотрел на мир серьезно и уверенно. Никанор на мир не смотрел совсем. Когда же он неожиданно взглядывал на вас, то как будто белая молния вылетала из-под его век.

Дядя Паша, здороваясь с соседями, приподнимал над головой серую шляпу и слегка кланялся, при этом никак не жертвуя собственным достоинством. Никанор же шляпы не имел вовсе и, кажется, никогда ни с кем не здоровался. Похоже, что ни он, ни с ним никто по собственной воле не разговаривал. Ну, мои родители, естественно, здоровались со всеми жителями окрестных мест. И, надо думать, Никанор, как и мне, буркал им в ответ что-то нечленораздельное. В нашей семье считалось, что «знакомых первым приветствует тот, кто более воспитан». Что-что, а представление о воспитании в нашей семье было отчетливое.

Хотя тетя Настя и смотрела снизу вверх на своего супруга и, казалось, полностью растворялась в его воле, дядя Паша не злоупотреблял своею властью и оказывал ей всяческое уважение. Сына и дочь не бил, попусту не бранил, но держал в должной строгости.

Никанорова жена – Анна Федоровна – ни в чем не походила на тетю Настю. Была она сплошной колышащейся массой белого тела, на котором с трудом отыскивались щелочки глаз с застывшим в них отсутствием выражения. Возможно, именно обилие плоти постоянно провоцировало Никанора на избиение своей безответной супруги. Пришло бы когда-нибудь в голову дяде Паше вот так под самой нашей дверью охаживать костылем сухонькое тело тети Насти? Нет. Конечно, нет. Не пришло бы. Хотя бы потому, что дядя Паша не пил даже по революционным праздникам пусть и самого легкого вина, не говоря уже о водке.

Если бы кто видел никаноров взгляд, то понял бы, что страсть бушевала в нем всегда. Только для ее выхода требовалось очищающее действие алкоголя. Не знаю, приносила ли Анна Федоровна из своей фабрики-кухни, где она работала поварихой, водку, или они добывали ее в торговой системе. Соседи же подозревали самое страшное – супруги варят самогон. Ясно одно – Никанор не страдал от недостатка этого продукта даже в самые суровые времена.

Надо заметить, что пьяный буянящий человек в военные годы и первые послевоенные был еще диковинкой в нашем тихом заповеднике на Беговой. И потому мой папа абсолютно не сомневался, что веское слово настоящего партийца способно обуздать любого «хулигана», как именовал он нашего соседа. Жизнь оказалась грубее и сложнее. На истошные вопли побиваемой костылем или отстегнутым от ноги протезом верной спутницы Никанора мы были вынуждены реагировать, независимо от времени суток и состояния маминого здоровья. Мы – это наша квартира, перед входной дверью которой и разыгрывалось действо.