Чтение онлайн

Не скрою, что на какое-то мгновение у меня возникла даже мысль о том, что Юнг осуществил таким образом акт мщения и убил сразу двух зайцев. Он отомстил мне за свои прошлые переживания, связанные с сексуальными желаниями и невозможностью их реализации в силу им же самим созданных преград и моего гордого характера. Кроме того, он нанес мне нарциссическую рану как матери, кастрировав ребенка, то есть обкромсав только что рожденную в муках статью.

А потом… потом все стало на свои места. По крайней мере, я уже не была так расстроена, поскольку осознала нечто такое, о чем я сразу как-то не подумала.

По сути дела, Юнг ведь не выступил в роли кастрирующего отца, наказывающего маленького мальчика не столько за его собственные проступки, сколько за излишнюю любовь матери к своему ребенку, в результате чего он сам стал недополучать любовь со стороны женщины. Сокращение текста статьи не было результатом ревности взрослого ребенка к появлению на свет младшего, которого следовало хоть как-то обезобразить, чтобы самому предстать перед глазами матери в прежнем сияющем ореоле.

Юнг не подверг ребенка кастрации. Он совершил священный обряд обрезания. Тот обряд, который традиционно принят в еврейских семьях. Тем самым он дал матери ребенка понять, что Зигфрид, рожденный от негласного союза арийца и еврейки, вобрал в себя не только арийскую кровь, но и священные традиции еврейства.

Это значит, убеждала я саму себя, что Юнг признал свое отцовство. Не только признал, но и совершил нечто такое, что делает ему честь и хвалу. Истинный ариец не только не побоялся смешения крови, но и, признав процедуру обрезания в качестве священного обряда, собственноручно вознес своего сына до статуса Спасителя.

Я всегда считала, что обрезание мужской плоти – не основа для возникновения у мальчика комплекса неполноценности. Скорее напротив, этот священный обряд укрепляет его силу духа. Поэтому не кастрацию, а именно обрезание моей статьи Юнгом следует воспринимать в качестве символа духовного возрождения. Того духовного возрождения, которое дало простор для реализации творческого прорыва из сферы воображаемой сексуальности в область символического проявления, на стыке которых человек обретает реальность своего собственного бытия.

Признание Юнгом отцовства состояло не только в совершенном им акте обрезания. Явные следы этого признания я обнаружила и при чтении его работы «Метаморфозы и символы либидо».

Что значит явные следы?

Разумеется, явные следы лишь для меня, а не для кого-то другого. Поскольку то, что было явным для меня, оказалось скрытым от глаз других людей, не только не знавших о моих отношениях с Юнгом, но и незнакомых или недостаточно знакомых как с его, так и моими собственными идеями.

Да, действительно, в работе Юнга «Метаморфозы и символы либидо» нет ссылок на мою статью, точнее на мою рукопись «Деструкция как причина становления».

Первая часть его работы была написана в 1911 году, до того, как он имел возможность ознакомиться с моей рукописью. А вот вторая часть разрабатывалась им, как я понимаю, частично с оглядкой на мои идеи.

Во всяком случае мне думается, что именно так и было на самом деле. Хотя если быть предельно честной, то я должна признаться в следующем.

Моя духовная беременность была, несомненно, отягощена идеями Юнга. Но и он находил у меня подпитку в том творческом порыве, которым я обладала в то прекрасное и плодотворное как для меня, так и для Юнга время.

Сейчас, по прошествии времени я даже не могу точно вспомнить, что именно он дал мне, а что получил от меня взамен. Все перемешалось таким невообразимым образом, что в моем собственном восприятии Юнг и я были тогда единым целым.

Пациентка и студентка неожиданно оказалась матерью для Юнга, этого взрослого ребенка, которого она со всей своей ранее нерастраченной любовью пыталась всячески оградить от различных забот и волнений. Врач и учитель превратился в одержимого любовью мужчину, чья болезнь сублимировалась в фонтан неиссякаемых идей.

Этот своеобразный сплав по-своему одновременно и здоровых, способных выходить из сферы фантазий в реальность, и больных, опаленных жаром любви людей породил взрывную смесь терапевтического и исследовательского вдохновения, нашедшего отражение на страницах наших работ. Именно наших работ, а не его книги «Метаморфозы и символы либидо» и моей статьи «Деструкция как причина становления».

Я говорю «наших» работ потому, что без опоры на идеи Юнга я не создала бы свою статью, во всяком случае в том виде, в котором она была опубликована, а без использования моих наработок его книга была бы менее интересна и продуктивна. А кто и где первый выдвинул ту или иную идею или дал определенное толкование мифологическому материалу – это отдельный вопрос, который в силу наших отношений вообще не следует поднимать.

Мне ясно лишь одно. В моей статье и в книге Юнга содержится такое количество сходного по содержанию материала, что оно свидетельствует о качественной стороне наших с ним отношений, нашедших воплощение в рождении символического ребенка, основные черты облика которого зримо проступают на многих страницах работы «Метаморфозы и символы либидо».

В самом деле. В книге Юнга в развернутом виде содержатся многие идеи и мифологические сюжеты, приведенные мною в своей статье. Я не говорю об упоминании Юнгом чисто русского сюжета с князем Олегом, его мертвым конем и змеей, принесшей смерть князю. Это само собой разумеется.

Я говорю о других идеях и мифологических сюжетах, которые в равной мере принадлежат нам обоим и вышли из-под пера каждого из нас в результате или наших взаимных обсуждений, или интуитивного схватывания сути вещей.

В своих работах мы оба апеллируем к философии Ницше, либидо которого в силу его одиночества было обращено на собственную личность. Мы ссылаемся на его философский труд «Так говорил Заратустра» и с психоаналитических позиций рассматриваем образ Заратустры.

Нас обоих пленяет музыка Вагнера, мы покорены «Песней о Нибелунгах» и в наших размышлениях фигурирует Зигфрид. Не тот маленький мальчик, не мой (наш) сын, а Зигфрид как герой немецкого эпоса.

В своей статье я воспроизвела сюжеты, связанные с тем, как Брунгильда (Земля) освобождается от сна побеждающим светом Зигфрида (Солнце), когда он своим мечом разбивает ее панцирь (ледяную корку) и таким образом оплодотворяет ее. Фактически, Зигфрид в Брунгильде оплодотворил свою мать. Правда, матерью Зигфрида является Зиглинида, но она – сестра Брунгильды, которая любит Зиглиниду, являющуюся для нее «желаемой» сексуальной личностью. Спасая Зигфрида, она спасает собственное желание, своего ребенка. Подобно Еве, Брунгильда нарушает приказ отца, и ее, словно Еву из рая, прогоняют из царства. Она впадает в глубокий сон, подобный смерти, от которого освобождается только благодаря весеннему солнцу – Зигфриду. И все же после гибели Зигфрида, слившись со своим конем, Брунгильда умирает в огне любви, посылая привет своему герою.

Здесь смерть выступает в виде торжественной песни любви. Брунгильда словно растворяется в Зигфриде. Таким образом, у Вагнера смерть является не чем иным, как разрушающим компонентом инстинкта становления.

А что пишет по этому поводу Юнг?

В свое работе о метаморфозах и символах либидо он воспроизводит сюжет о том, как Брунгильда благоприятствует кровосмесительному рождению Зигфрида. И хотя его генетической матерью является Зиглинда, тем не менее, Брунгильда выступает в роли «матери-духа». Особенность рождения Зигфрида супругой-сестрой указывает на то, что он – восходящее солнце. Зиглинда умирает при рождении Зигфрида. Брунгильда спит волшебным сном, в который ее погрузил Вотан. Зигфрид тоскует по умершей матери, и его странствия начинаются с ее поисков, но ведут к живой женщине. Зигфрид овладевает Брунгильдой.