Чтение онлайн

— Тебе там письмо.

Я порылся в корреспонденции и вытащил конверт, перечеркнутый синей линией санитарного контроля. Письмо было от жены. Она сообщала, что все в порядке. Доехали они хорошо. Устроились также — более-менее. Скоро она выйдет на работу. Близнецы здоровы. Все у них есть. Беспокоятся только из-за отсутствия вестей.

Ладно. Я засунул письмо в карман. Куриц между тем уже отрезал страницу и теперь разглядывал ее со всех сторон — щурясь и цыкая зубом от удовольствия.

— Привет-привет, — сказал он. Он, по-моему, только что меня заметил.

— Кстати, ты уверен, что это было именно сердце? Ну — которое холодное и сокращалось?..

Я пожал плечами:

— Откуда я знаю…

— А отождествление со Зверем у тебя было полное?

— По-видимому…

Я взял телефонную трубку и набрал номер. Послышались длинные однообразные гудки. К аппарату никто не подходил. Впрочем, это еще ничего не значило. Могла быть отключена вся линия.

— Между прочим, — сказала Леля, — тебя тут добивается какая-то женщина. Охрана ее остановила: нет пропуска, но она просила передать, что будет ждать.

— О, черт! — сказал я.

Вероятно, это была Маргарита. Все-таки притащилась сюда. С ума сошла. Сердце у меня бешено заколотилось. — Куда ты?!.. — крикнул Куриц. На секунду я задержался в дверях: Включай тревогу!.. Вызови дежурное подразделение!..

Завопила сирена, замигал, сигнализируя, электрический свет. Краем глаза я заметил, что Леля, полусогнувшись над пультом, быстро-быстро нажимает какие-то кнопки, а подброшенный с дивана Куриц выпускает из рук фолиант, и толстенная черная книга переворачивается, как в невесомости.

Впрочем, все это было уже позади.

Я кубарем скатился по лестнице и перебежал вестибюль, где опять же, как в невесомости, очень медленно выплывал из-за барьера офицер с нарукавной повязкой. Тяжелые дубовые двери отворились. Хлынуло солнце. Площадь была пустынна. Только Исаакиевский собор громадой возвышался над ней.

Вероятно, я запомню эту картину на всю жизнь.

Справа от меня располагалась стоянка автомашин: среди беспорядочно приткнувшихся легковушек выделялся своей массивностью зеленый военный фургон, а слева трое рослых охранников, поднимая приклады, препирались с вальяжным осанистым человеком, одетым в роскошный камзол, рядом пофыркивала горячая лошадь. Значит, «мумия». Забрел не в свой сектор. Но, вообще говоря, они уже не препирались, а, разинув рты, смотрели на здание горисполкома. И вальяжный человек, по-моему, пытался креститься. За цветастым поясом у него был заткнут огромный вычурный пистолет. Больше я никого не увидел и поэтому на какое-то мгновение облегченно вздохнул. Но всего лишь — на одно мгновение. Потому что уже в следующий момент из-за выступа военного фургона появилась Маргарита и, размахивая рукой, устремилась ко мне.

Расстояние между нами было, наверное, метров пятьдесят. Сердце у меня болезненно сжалось. И действительно, из круглого сквера посередине площади, из-за памятника, вздымающегося над бордюром кустов, тут же выскочили двое парней в комбинезонах и точно так же устремились ко мне, вытягивая перед собой сцепленные в единый кулак ладони.

— Пах!.. Пах!.. Пах!.. — раздалось на площади.

Выстрелы почему-то булькали приглушенно. Сирена на крыше горисполкома вдруг умолкла. Но зато из окон первого этажа навстречу бегущим выплеснулась короткая пулеметная очередь. Судя по всему, палила охрана. И еще одна очередь хлестнула откуда-то с чердака.

Все разворачивалось чрезвычайно быстро.

— Назад!.. — крикнул я Маргарите.

Но она то ли не расслышала, то ли растерялась, замявшись перед взвизгнувшей по тверди асфальта пулеметной чертой.

— Назад!..

Вероятно, мне самому следовало отступить. Ведь боевики стреляли именно по мне. Но я этого как-то не сообразил, а напротив — метнулся в сторону Маргариты. Я, по-видимому, намеревался ее защитить. Правда, не представляю, каким образом. Я вообще очень плохо что-либо себе представлял. Однако это мое намерение было явной ошибкой.

— Пах!.. Пах!.. Пах!.. — снова раздалось на площади.

Звякнуло выбитое стекло. Дико заржала лошадь. В ту же минуту вальяжный осанистый человек, находившийся рядом с охранниками, вдруг достал из-за пояса свой доисторический пистолет и, не целясь, выстрелил по направлению к памятнику. Эффект был жуткий. Словно выстрелила мортира. Грянул гром, и все заволокло пороховыми клубами. А когда они рассеялись, отнесенные ветром, то я увидел, что один из боевиков лежит, а второй приседает и пятится обратно к скверу. И туда же, пригнувшись, бегут солдаты от горисполкома.

То есть, обстановка в корне переменилась.

Но одновременно я увидел, что Маргарита, уже почти добежавшая до меня, вдруг остолбенела — будто налетев на невидимую стенку — сделала еще один неуверенный шаг, колени се подломились, и она очень мягко повалилась на асфальт, раскидав в неестественной позе руки и ноги.

И я тоже — остолбенел. Тоже — будто налетев на невидимую стенку. Со мною что-то случилось. Мне, наверное, надо было подойти к ней, но я не мог. Меня толкали, а я не отодвигался в сторону. Я только смотрел, как она лежит, и как возникшие откуда-то санитары переворачивают ее, и как старший из них безнадежно машет рукой, и как они несут ее на носилках к кремовому медицинскому автомобильчику.

Лишь когда кто-то осторожно взял меня под руку, я обернулся.

Это был Куриц.

Он тоже смотрел на кремовый медицинский автомобильчик, и лицо его казалось высеченным из мрамора. Чисто-белое, без единой прожилки.

— Все. С этим пора заканчивать, — сказал он.

К вечеру собралась гроза. Небо почернело, закрывшись лиловыми грозными тучами. Прекратилось всякое движение, упал душный мрак. Тучи стояли очень низко, и когда они задевали за трубы или за крыши домов, то из рыхлого их нутра вырывались ветвистые молнии — точно огненной сеткой одевая все здание — и затем уходили в асфальт, который плавился и шипел. Грома почему-то не было слышно. Царила отупляющая тишина. Только иногда, словно под невидимыми шагами, скрипела в глубине квартиры какая-то половица. Это была громадная девятикомнатная старинная петербургская квартира с невероятной по своим размерам кухней и с таким коридором, что там можно было играть в футбол. Правда, сейчас играть было некому. Все девять комнат этой квартиры были пусты, двери оставались незапертыми, и сквозь полуотворенность их угадывался кавардак вещей. Население квартиры покинуло ее во время эвакуации. Леля жила здесь совершенно одна. Это было чрезвычайно удобно. Также чрезвычайно удобно было то, что квартира находилась на Петроградской стороне. Данный район города почему-то пострадал значительно меньше других. Здесь даже работал водопровод. А по вечерам, иногда, на два-три часа подключали электричество. Жить было можно. Квартира имела еще то преимущество, что на кухне ее сохранился от старого времени черный ход, причем выводил он в помоечный угол двора и парадная его была проходная на соседнюю улицу. Что, при случае, могло оказаться полезным.

Я не очень хорошо помнил, как я попал сюда. Кажется, меня привел Леня Куриц. По-видимому, Куриц. Однако, я не был в этом уверен. Несколько последних часов я находился как бы в бессознательном состоянии. Маргарита погибла из-за меня. Это было совершенно очевидно. Если бы я, как дурак, не ринулся к ней через площадь, то она не попала бы под огонь. Значит, именно я виноват во всем. Именно я виноват. Прощения мне не было. Я смотрел на молнии, заплетающиеся авоськами, на кривое и беспорядочное нагромождение труб, на провалы дворов, в которых сгущались сумерки, и — ненавидел самого себя. Но еще больше я ненавидел город, раскинувшийся внизу. Умирающий город, душу империи. Погибала страна, и сердце ее останавливалось. Или наоборот: останавливалось сердце, и поэтому погибала страна. Может быть — так, а может быть — этак. Честное слово, мне было все равно. С этим пора заканчивать, сказал Куриц. Я не знал, что он имеет в виду. Куриц не посвящал меня в свои планы. Он и раньше был достаточно скрытен, а теперь, когда дело приближалось к развязке, стал практически недоступен для общения. Я догадывался о его деятельности лишь по некоторым деталям. Например, я знал, что он обшарил исторические архивы города и составил обширный свод, фигурирующий в секретной документации как «Желтая папка». Доступа к этой папке у меня не было. Например, я знал, что он также тщательно обшарил спецхраны, изучая партийные архивы и архивы городского отделения КГБ. Разрешение на это пробил ему генерал Сечко. (Вероятно, поэтому Куриц и согласился на сотрудничество). Я знал, например, что он собрал необычайно обширные сведения о динамике населения города, о его социальном составе и о смертности — чуть ли не за все три столетия. То есть, работа была проделана колоссальная. Разумеется, трудился он не один. При Военной комендатуре существовало несколько групп, занимавшихся чем-то вроде научных исследований. Жалкие остатки нашей Комиссии. Я не понимал, зачем эти группы нужны. Тем не менее они существовали. Официально Куриц не входил ни в одну из них, но, по-моему, он имел возможность беспрепятственно использовать полученную ими информацию. В этом ему опять же содействовал генерал Сечко. Странный у них был, противоестественный альянс. Но, во всяком случае, он приносил вполне определенные результаты. Правда, я до последнего момента не знал — какие именно. Вероятно, Куриц мне все-таки не доверял. Или, может быть, он боялся, что меня арестуют и я просто не вынесу интенсивных допросов. Скорее — второе.

Да я особенно и не интересовался его делами. Потому что у меня хватало своих. Все последние дни я жил с ясным предчувствием катастрофы. Ощущение было очень сильным. Я не мог объяснить, откуда эта катастрофа последует, я не мог предсказать никаких ее конкретных деталей, но саднящая острая внутренняя тоска убеждала меня, что она разразится буквально в ближайшее время. Вероятно, это было предчувствие смерти, которое возникает у неизлечимо больных. Мне, наверное, каким-то образом передавалось состояние Зверя. Так или иначе, но оно не отпускало меня ни на мгновение. И сейчас, когда я смотрел на набирающую силы грозу, то с ужасом понимал, что все уже, по-видимому, свершилось. Все свершилось, совместились Стрелки Судьбы, мы переступили через границу, из-за которой нет возврата. Нам уже никто и ничем не поможет. Понимание этого было настолько пронзительным, что я не выдержал. В кухонном серванте я нашел припрятанную Лелей бутылку водки, торопясь, налил себе чуть ли не полный стакан и, не отрываясь, выпил противную пахучую жидкость. А потом, возвратившись в комнату, бросился в кресло и закрыл глаза. Я надеялся, что если что-нибудь и произойдет, то я этого не почувствую.