Чтение онлайн

Через много лет Бакы встретится с ним и сразу узнает его. Тогда он приехал в родной городок, и друзья детства вытащили на рыбалку.

Впихнув машину в камыши, сели на берегу дренажного канала. Вечерело, вокруг совхозные поля, жрут комары — что за прелесть в этом, он не понимал. Пили из полных пиал теплую водку, запивали теплой водой, отдающей машинным маслом, закусывали немытыми помидорами и зеленым луком из совхозного огорода, сидели на обожженных дневным солнцем комьях глины. Когда было выпито столько, что укусы комаров уже не чувствовались, к ним подкатили двое на мотоцикле, бригадир местный и тракторист. Трактористом оказался тот черный парень — да, так и не побелел. И Бакы вспомнил:

— Помнишь, как ты натирался снегом?

— Чтоб побелеть? — засмеялся он и вдруг погрустнел.— А я так вот трактористом и остался. Не повезло мне, друг. Было честолюбие, желание добиться успеха в жизни, быть красивым. Ничего не вышло.

— Если бы так страстно не хотел успеха, не чистил лицо снегом, может, и ты достиг бы чего, как мы! — подтрунил над ним один из ребят.

Тракторист сидел подавленный, а друзья Бакы вовсю веселились, хвастались. Еще бы! Каждый из них что-то значил в районе!

— Не грусти,— сказал ему Бакы.— Что может быть лучше, чем пахать землю. Ты ближе к земле, к сути, делаешь самое главное дело, чистое. Нужно это осознать, тогда грусть пройдет. И вообще надо любить свою судьбу.

Но Бакы видел, что не убедил его. 

Белые люди стояли у буфета. Женщина преданно прижималась к мужчине обнаженным локтем. И плечи, и колени ее, округлые, как белая булка, обнажены, загар еще не коснулся молочной кожи. На ней не больше метра нежного прозрачного крепдешина. «Срам!» — отворачивались в сторону проходившие мимо женщины, закутанные плотной материей до пят, до запястьев, до шей. А мужья подшучивали: «Учились бы экономить материал, как жена врача!»

Врач, попавший в это захолустье по распределению, был высок, спортивен, светловолос, а одет лучше, чем казах. Он стоял с прекрасной своей женой в очереди, чтоб купить пачку хороших сигарет, а жене-богине — шоколад.

Бакы и Сур стояли за ними, чтобы вымолить у буфетчика пачку дешевых сигарет. Из заднего кармана отлично отутюженных брюк врача выглядывали червонцы, совершенно новенькие, красные, — так и жалили, как шмели. «Смотри, можно спокойно вынуть, незаметно, и смыться в темные аллеи!» — прошептал Сур. Бакы едва сдерживался от жуткого соблазна, жгучего греха. Сур тыкал ему в бок: «Ну, чего ты, давай!»

Закрыв глаза, он медленно протянул руку, и в последний момент отдернул, сильно обжегшись. В кармане врача были не червонцы, а жар, горящие угли, они обожгли. Бакы отскочил от буфета на несколько шагов, потряхивая рукой, потом сунул пальцы в рот, а когда, вынув, посмотрел, на них были волдыри.

— Видишь, какое извращенное представление создают! — сказал Пузанчик, ткнув пальцем в книгу.— Кто это пишет? Зачем? Черный человек это пишет, чтобы рассорить народы! Черная цель у него: натравить народы друг на друга и погреть на этом руки. Видишь, как тонко подает: стреляет в одну цель, чтоб рикошетом попало в другую. Я бы его убил, гада! А ведь это не трудно: поехал в Москву, узнал адрес, подкараулил в подъезде и... Древние народы, молодые народы! Чем же дряхлым быть лучше? Молодость — это же хорошо! До нас здесь жили иранцы, жили скученно в городах, занимались земледелием. Но разве это значит, что они были культурнее нас, степняков? Видишь, как он нас назвал! Что, у нас не было своей кочевой культуры? Мы, оказывается, степняки! Мы — юная, бесхитростная, светлая сила — пришли из благоуханных степных просторов и влили родниковую алтайскую, байкальскую свежесть в затхлые пруды их городов, потонувших в излишествах, рутине, грехах! У тюрков была своя высшая миссия!

— Мы выше иранцев? — спросил Бакы.

— Да разве я это утверждал? Ты что, глухой, что ли, или придуриваешься? Мы не выше и не ниже — мы равны! Не надо кого-то принижать, кого-то возвышать, как это пытались делать пресловутые «арийцы». У каждого народа своя миссия, своя роль, свое место в истории! — разозлился Пузанчик.

— Но вы же сейчас...

— Зло взяло, — сказал он, поостыв.— Это такой пласт, его не надо ворошить! К добру не приведет. Не надо это трогать, трогайте что хотите, но не это! Это порох! Живите в мире и дружбе, кто мешает, нет, надо обязательно кого-то задеть, чтобы себя возвеличить! — Дальше, как бы оправдываясь, он промямлил:

— Я ведь тоже живой человек. У меня горячая кровь...

О туркменах с монголоидной примесью говорили: похож на казаха. Вроде Бакы не был похож на казаха-инженера. Вот Пенджи, его одноклассник, действительно похож на казаха. И он сказал об этом Доврану. На что Довран ответил:

— Ты сам похож на казаха.

Сказал просто, не придавая значения сказанному. Значит, он не врал, это его не беспокоило.

— Ты не похож на казаха,— сказал Пузанчик.— Ты похож на цыгана.

Это не утешило Бакы. Почему ему хотелось быть белым — непонятно. Почему он стыдится своей расы? Что породило в нем это беспокойство?

— Будь похожим на себя самого,— посоветовал учитель.— Я понимаю, тебя это волнует. Нужно переболеть. Нужно перерасти это, обрести достоинство и научиться уважать достоинство других. Развиваться. Тогда, возможно, обретешь надрасовые черты. Ведь дело не в чертах лица, не в цвете кожи — это все внешнее, а в чем-то большем. Скажем, во внутренней сущности человека, а внутренний свет может изменить цвет лица, преобразить черты лица.

Они сидели в тени тута, на траве, среди - начавшего цвести хлопчатника. Августовское солнце пекло нещадно. Пот лился с них ручьем. Воробьи над головой в густых листьях дерева угомонились, погрузились в дрему. И Бакы морил сон, он бы сейчас с удовольствием растянулся здесь на траве, в тени погуще, не опасаясь змей, которые могут подползти. На этом поле они кишмя кишат. Но Баймет уже битый час уговаривал его сходить на соседний хаят. Хаят — поле, огороженное земляным валом, руинами дувала и плотной стеной камыша, терновника, тутов, дикого винограда и других плодовых деревьев.

— Иди, она там... Чего ты?

Бакы увидел, что глаза Баймета подернуты поволокой, как горизонт маревом. По краю верхней безвольной губы едва чернеют будущие усы. Сам же он пока об усах и не мечтал. Баймет на два года старше его. Он хвастался, показывая свой затылок, где ямка срослась. На затылке же Бакы можно спрятать яйцо.

— Ну иди... она хорошая... Давай ты сперва!

Баймету было неспокойно, что-то сильно его мучило. Конечно, это уже взрослый парень. А Бакы еще пацан в сравнении с ним, но неужели и его ждут впереди такие же мучения? Баймет дышал сквозь зубы, маялся, изнывал от густой тяжести, бродившей по телу. Он, наверно, болен, решил Бакы.

До этого Баймет со смаком рассказывал о поцелуях, теоретизировал поэтому поводу: целоваться надо уметь, есть техника поцелуя, ее надо знать. Какая тут может быть техника, коснулся сухими губами губ, и все, удивлялся Бакы.

— Есть «мокрый» поцелуй,— возразил он.— Раскрываешь губами губы и вбираешь жемчужный мед.— Баймет, пьянея от собственных слов, втягивал слюни, будто эти слова содержали какое-то наслаждение.

— А девчонки тоже учатся технике?

— А как же!

Бакы не знал, куда себя деть.