Чтение онлайн

Это возрождение, согласно баасистской доктрине, представлялось как глубокий революционный процесс, распространяющийся далеко за пределы таких практических соображений, как международные границы, включая «освобождение» индивидуума от прежних племенных, религиозных или местных обязательств. И все же, оставив в стороне высокие идеалы, с самых первых шагов программа партии в основном строилась на одном пункте: уничтожение «следов колониализма» на Ближнем Востоке и объединение арабской нации. Поскольку, по мнению баасистов, великие державы разделили Ближний Восток в начале XX столетия таким образом, чтобы удовлетворить свои конкретные интересы и оставить арабскую нацию разделенной и слабой, это зло следовало устранить. Колониальные державы необходимо было изгнать из региона, и оставшиеся после этого искусственные границы должно устранить, чтобы обеспечить пространство для объединенного арабского государства. Израиль, с точки зрения баасистов, созданный колонизаторами, чтобы расколоть арабскую нацию, подлежал полному уничтожению.

Эта панарабская программа иллюстрировалась не только главным баасистским лозунгом — «Единая арабская нация и ее вековая миссия», — но и ее организационной инфраструктурой. Высший орган партии, принимающий решения, Национальное управление, был межгосударственным по составу, он включал представителей партийных организаций различных арабских стран. Эти местные подразделения назывались Региональными управлениями, поскольку подразумевалось, что все арабские государства — это просто ветви единой арабской нации.

Баасистские идеи начали проникать в Ирак в конце сороковых годов через иракских студентов, которые учились в Сирии и Ливане, и через сирийских студентов в Ираке. В 1952 г. иракское ответвление Баас получило официальное признание от Национального управления партии, и Фуад Рикаби, инженер-шиит из южного иракского города Насирия, был назначен секретарем Регионального управления в Ираке. Но если в Сирии в конце 40-х и в начале 50-х годов Баас превратилась в значительную политическую силу, иракская ветвь оставалась эфемерной организацией, насчитывавшей в 1955 году менее 300 членов. Частично это объяснялось отсутствием в сложной баасистской идеологии интеллектуального потенциала. Хотя когда-то Багдад был крупным центром учености и искусств (особенно так было при калифе из династии Аббасидов Гарун-аль-Рашиде (786–809 гг.)), вот уже 400 лет как одна из самых заброшенных областей Оттоманской империи погрузилась в глубокий духовный вакуум.

Но еще более важной причиной, помешавшей Баас глубоко укорениться в иракском обществе, была жесткая конкуренция со стороны других политических партий и групп. Социалистические идеи Баас вряд ли могли соперничать с такими же идеями коммунистов, которые в то время были значительной силой на политической карте Ирака. На националистическом фронте позиции Баас были еще менее надежными. Будучи расколотым обществом, раздираемым непримиримыми этническими и религиозными разногласиями, Ирак вряд ли представлял собой монолитную нацию. И все же с самых ранних дней своей государственности современный Ирак энергично и настойчиво ратовал за арабский национализм. На самом высоком уровне абстракции это стремление можно рассматривать как продолжение исторической борьбы между Месопотамией и Египтом за главенство в регионе, начиная с античных времен. Однако на более близком уровне оно отражает запутанную смесь огромного личного честолюбия и вечной уязвимости, характеризующую политику Ирака в XX в. С одной стороны, идеи панарабизма давали режиму мощное оружие для утверждения своей ведущей роли в регионе. С другой, они обеспечивали политическую элиту объединяющей силой, которая могла бы преобразовать «невообразимые массы человеческих существ, лишенные какой бы то ни было патриотической мысли», в сплоченный социальный и политический организм. Если все иракцы — арабы, а все арабские государства — всего лишь регионы более широкой арабской нации, какая разница, является ли правящая горстка суннитами или шиитами? Следовательно, режим не только пропагандировал свои собственные амбициозные националистические планы (такие, как замысел премьера Нури Саида в 1940-х гг. «Об объединении Плодородного Полумесяца» под руководством Ирака), но Баасу нужно было превзойти несколько националистических групп, выступивших раньше и предложивших гораздо более понятную программу. Среди них наблюдалось некоторое разнообразие: правая воинствующая партия Истиклал (Независимая), центристская — Ахрар (Либеральная) и левая — Шаат (Народная). Каждая предлагала свое собственное уникальное «варево» из национализма и социальных реформ. И каждая занимала более прочное положение в иракской политической системе, чем только что возникшая партия Баас.

Трудно сказать, что побудило Хусейна вступить именно в партию Баас, положение которой в те времена было довольно шатким. Позже Саддам уверял, что особенно его привлекла приверженность Баас идее арабского национализма. Но с этой идеей носились и другие, более влиятельные националистические партии. Конечно, баасистский радикализм был удобной отдушиной для неуемной энергии и честолюбия молодого выходца из Тикрита, но то же самое можно сказать и об остальных радикальных течениях, которых в то время было в Ираке предостаточно. Похоже, что основная причина, по которой Хусейн предпочел Баас другим, казалось бы, более многообещающим вариантам, оказывается менее романтической и более прозаической, и она меньше связана с его идеологическими предпочтениями, чем с его дядей и приемным отцом Хейраллахом Тульфахом.

Хейраллах, вероятно, оказал наибольшее влияние на формирование характера Саддама. Именно он играл для мальчика роль отца и был для него образцом мужчины. И как образец, и как наставник он взращивал националистические настроения молодого Саддама. Он познакомил Саддама с людьми, впоследствии сыгравшими ключевую роль в его возвышении, включая будущего президента Ахмада Хасана аль-Бакра, кузена и близкого друга Хейраллаха на протяжении 1940-х и 1950-х годов. Следуя по стопам своего дяди, Хуссейн подал заявление в престижную Багдадскую Военную академию, но не сдал вступительных экзаменов. Его неосуществленное желание щеголять в офицерской форме терзало Саддама почти два десятилетия, когда, будучи вторым человеком в иракском руководстве, он, человек, никогда не служивший в иракской армии, получил звание генерала из рук своего тогдашнего начальника, президента аль-Бакра.

В глазах Хусейна Хейраллах, ставший после его изгнания из армии директором местной школы, был интеллектуалом, «который понимал, как важно учиться». Не вполне ясно, какого рода ценности удалось дяде внушить своему племяннику. Однако если судить по общественному и политическому поведению Хейраллаха в последующие годы, может сложиться мнение, что его дом послужил той полезной «мастерской», в которой Саддам получил свои первые уроки изощренной изворотливости и интриганства, столь важные для выживания в извилистых коридорах политической системы Ирака.

После того как его племянник начал свое восхождение к власти, Хейраллах стал мэром Багдада и использовал свое служебное положение для того, чтобы накопить сказочное богатство. Человек жадный и склонный к злоупотреблениям, он достиг в коррупции такого бессовестного размаха, что Саддам, в конце концов, вынужден был снять его с должности: незадолго до оккупации Кувейта летом 1990 года семнадцать компаний, руководимых Хейраллахом, были закрыты, а их администраторы арестованы. Влияние на мировоззрение Хейраллаха стало возможным в 1981 году, когда Саддам, уже президент Ирака, устроил так, что философские размышления его дяди были опубликованы в государственной печати. В тоненьком трактате под названием «Трое, кого Аллаху не следовало создавать: перс, еврей и муха», Хейраллах определил персов как «животных, которых Аллах создал в обличье людей». Евреи, по его мнению, были «смесью грязи и отбросов различных народов», тогда как мухи, наименее отвратительные из трех, всего лишь мелюзга, думая о которой мы не можем постичь, зачем Аллах ее сотворил. Если судить по филиппикам Саддама в адрес Израиля и Ирана на протяжении всей его карьеры, идеи Хейраллаха о персах и евреях пали на благодатную почву.

То, что Хусейн — человек действия, а не слов, активист, а не мыслитель, очевидно с первых дней его политической деятельности. Первым заданием Саддама, когда он был безвестным новобранцем партии Баас, стала агитация его товарищей по средней школе за проведение антиправительственных акций. Он проделал это с большим энтузиазмом, завербовав учащихся (а также некоторых местных головорезов) в организованную банду, которая вселяла ужас в сердца многих обитателей багдадского пригорода Карх, избивая политических противников и невинных прохожих. В конце 1958 года в возрасте 21 года Саддам оказался замешанным в убийстве государственного служащего в своем родном городе Тикрите и брошен в тюрьму. Его освободили через шесть месяцев, очевидно, за недостатком улик. Однако вскоре после этого первоначального скандала он получил вместе с другими молодыми и сравнительно неизвестными баасистами свое самое важное на то время партийное поручение: участие в покушении на жизнь тогдашнего правителя Ирака, генерала Абдель Керим Касема.

Отношения между Баас и Касемом, возглавлявшим группу «Свободных офицеров» при свержении монархии Хашимитов в кровавом перевороте 14 июля 1958 года, первоначально были весьма доброжелательными. Баасисты всем сердцем приветствовали переворот. Они без колебаний вошли в кабинет Касема и максимально использовали всеобщую националистическую лихорадку, чтобы повысить популярность и укрепить свою организацию. Но отношения быстро испортились, когда две партии обнаружили, что находятся на безнадежно противоположных позициях по ключевому политическому вопросу, стоящему перед Ираком в то время: присоединяться ли к сирийско-египетскому союзу, называемому Объединенной Арабской Республикой (ОАР), созданному в феврале 1958 года. Это был политический союз Египта и Сирии, президентом его был Насер, а столицей — Каир. В 1958 году к союзу присоединился Йемен — образовалась федерация, называемая Объединенными Арабскими Государствами. Однако же, союз этот долго не просуществовал, ибо Сирия вышла из него в 1961 году, а вскоре за ней последовал и Йемен.

В то время как иракские баасисты и их соратники в Сирии настаивали на быстром слиянии с Египтом, считая это важным шагом на пути к конечному объединению «Арабской нации», Касем яростно выступал против такого объединения. Его позиция была прежде всего прагматичной. Он не хотел превращать Ирак в еще одну часть большого государства под владычеством Египта, подчинившись Насеру, которого он не любил и боялся. Он также предвидел, что этот союз укрепит положение второго человека в государстве, полковника Абдель Салам Арефа, стремившегося к руководству страной. Его опасения были абсолютно оправданы. На встрече с Насером в Дамаске через неделю после июльского переворота 1958 года Ареф пообещал Насеру, что Ирак скоро присоединится к ОАР и что Касем будет смещен со своего поста. Сведения об этом разговоре вскоре стали известны Касему. Стремясь укрепить свои позиции и устранить угрозу своему лидерству, Касем быстро расправился с «юнионистами» (сторонниками союза). Ареф и Рашид Али аль-Кайлани, ветеран арабского национализма и бывший премьер-министр, были отданы под суд и приговорены к смерти (их приговоры были позже изменены на пожизненное заключение). Одновременно, в результате их поддержки союза, партия Баас быстро потеряла недавно приобретенное влияние на военные и политические организации, а многие из членов партии были брошены в переполненные узниками тюрьмы. В борьбе против «юнионистов» Касем решил опереться на коммунистов. В отчаянной попытке сдержать нарастающее влияние левых сил в марте 1959 г. арабские офицеры-националисты, не принадлежащие к Баас, подняли неудачное восстание в северном городе Мосул. Возмездие Касема было мгновенным и ужасным. Последовал один из самых кровавых эпизодов в современной политической истории Ирака. Коммунистическим боевикам предоставили свободу действий в Мосуле, чтобы они смогли всласть отомстить. Последовали изнасилования, убийства, грабежи, групповые суды и казни в присутствии ликующих толп. Жизни лишились сотни людей, в большинстве арабские националисты.