Чтение онлайн

В ночь резни в «Иннисфейл-хаус», самой большой и злачной таверне в окрестностях, Жан-Пьер, по его собственным словам, ехал из Нотога-Фоллз в Иннис-фейл, и пассажиров экипажа вместе с ним было еще несколько, среди них и его новый знакомый из Миссури Вулф Куинси. Жан-Пьер утверждал, будто обратно — в деревню Бельфлёр — его подвез коммивояжер на запряженной мулами телеге, груженной всякой всячиной, но в основном колючей проволокой. (К сожалению, коммивояжера отыскать не удалось. Никто из пассажиров Жан-Пьера не запомнил, как и кучер экипажа, хотя прежде, во время других поездок, он его видел. Несмотря на это, свои слова Жан-Пьер рьяно отстаивал и не отказался от них.) Что именно происходило в «Иннисфейл-хаус» с полуночи до половины третьего ночи, Жан-Пьер просто не знал. Не знал, и всё тут.

Одиннадцать человек, один за другим, были убиты. Многих застрелили в упор, еще кого-то зарезали, кровожадно перерезав глотки. У двоих скончавшихся от огнестрельных ран было также перерезано горло. Как это случилось — как один-единственный человек оказался способен на такую чудовищную резню, — не знал никто. Вероятно, некоторые вполне могли оказать сопротивление, однако никто не защищался — даже Вулф Куинси умер без борьбы. (Когда пытались поставить виновность Жан-Пьера под сомнение, то, как правило, вспоминали о его убитом друге Куинси. Жан-Пьер восхищался и отчасти зависел от него, потому что Куинси, даже выпив, умел держать себя в руках намного лучше, чем он сам, и когда они просиживали всю ночь за игрой, то Куинси с почти материнской заботой приглядывал за Жан-Пьером. Это был добродушный толстяк родом из Массачусетса, позже перебравшийся в Миссури, прекрасный собутыльник и партнер по карточным играм, чьим единственным недостатком была его склонность похваляться военными подвигами: сколько человек он убил, сколько лошадей украл, сколько пуль в него выпустили — судя по шрамам, которые он показывал взволнованному Жан-Пьеру, по меньшей мере с полдюжины. Куинси был последним человеком на Земле, утверждал адвокат Жан-Пьера, чьей смерти мог желать обвиняемый.)

Но в старомодно обставленной судебной зале эти слова, отскочившие от стен коротким эхом, прозвучали неубедительно.

Судья Финеас Петри признал Жан-Пьера — при отсутствии улик — виновным в убийствах без смягчающих обстоятельств и приговорил к пожизненному заключению плюс десять раз по девяносто девять лет.

Улики у обвинения имелись лишь косвенные, а единственная свидетельница — зловредная жена хозяина таверны — признавала, что едва не упала в обморок от страха, когда выглянула из окна на втором этаже и увидела удалявшегося во мрак по узенькой, ведущей к холмам тропинке всадника. Самого всадника она не разглядела и опознать убийцу не могла, но утверждала, что, «ясное дело», это был Жан-Пьер Бельфлёр — она и раньше слышала, как он, напившись, громко грозился всех поубивать, и из-за ужасного нрава его неоднократно выдворяли из таверны. Разумеется, это была клевета. И Жан-Пьер возражал. Он уехал из Иннисфейла еще до полуночи и вернулся домой около трех часов утра. От усталости он повалился спать прямо на сеновале — не хотел тревожить семью… Да, возможно, он слегка перебрал, и события той ночи помнил смутно. Одно он знал наверняка: эти обвинения — гнусный, возведенный на него поклеп. А «Иннисфейлский мясник» — как быстро газетчики ухватились за отвратительное прозвище, как стремительно лицо Жан-Пьера, хмурое и встревоженное, узнали жители всего штата! — разгуливает на свободе, получив индульгенцию на дальнейшие убийства, в то время как он, Жан-Пьер, жертва нелепых обстоятельств, приговорен к заточению.

Жена трактирщика снова и снова рассказывала свою идиотскую историю. Всадник на лошади ускакал в сторону Лейк-Нуар, к холмам; у черной лошади имелось три белых «носка», а грива и хвост были коротко острижены; Жан-Пьер всегда отличался вспыльчивостью и злобным характером. «Он как ребенок, — говорила трактирщица и утирала слезы, — ребенок, который притворяется взрослым и всячески дурачит всех, чтобы его таким и считали… Но иногда он — сущий дьявол. Когда напивался — тут хоть святых выноси. Вечно дебоширил, и тогда его друг, что из Миссури, вытаскивал его на веранду и, наверное, обливал холодной водой. Впрочем, даже это не очень помогало. (Но когда на перекрестном допросе адвокат Жан-Пьера, поджав губы в усмешке, спросил женщину, почему же они с мужем пускали этого «дьявола» в свое заведение, она, заикаясь, промямлила: «Понимаете… почти все они… многие мужчины… Они все такие… в общем…» — и толпа в зале суда разразилась смехом.)

Но, несмотря ни на что, его признали виновным. Все двенадцать присяжных, которые на первый взгляд казались людьми беспристрастными и непредвзятыми. (Хотя, конечно, никто в Долине не мог относиться к Бельфлёрам «непредвзято».) Говорят, что присяжные, возвращаясь в суд с решением «виновен», стараются не смотреть на обвиняемого, однако на том суде присяжные, очевидно, смотрели на Жан-Пьера. Они откровенно глазели на него, изучали с искренним интересом, как ядовитое, но занимательное насекомое.

… Виновен ли подсудимый?

… Виновен по всем пунктам.

Виновен!

Виновен по всем пунктам!

А ведь он был ни в чем не виновен, и ему оставалось лишь кричать от ужаса, когда люди шерифа схватили его. Нет! Не смейте! Не трогайте меня! Я невиновен! Убийца на свободе! Убийца среди вас! Я не убивал!

Если бы только эту гнусную трактирщицу тоже убили, то свидетелей не осталось бы. Но в суматохе о ней забыли.

Если бы…

Поначалу он думал, что ослышался. Виновен по всем пунктам — как это понимать?

Возможно, когда государственный обвинитель спросил его про старую наследственную вражду, начавшуюся в 1820-х — мол, питает ли он злобу, не хотелось ли ему отомстить, — возможно, ему следовало дать более развернутый ответ, вместо того чтобы, не разжимая губ, бросить: «Нет».

(Потому что среди убитых было двое Варрелов, один — мужчина за пятьдесят, другой — ровесник Жан-Пьера. Он утверждал, будто не знал, что это Варрелы, что маловероятно, так как — клеветница-трактирщица на это особенно напирала — в Долине все друг дружку знают. А уж Бельфлёры с Варрелами подавно.)

Жан-Пьер лишь повторял ранее сказанное: он рано ушел из таверны, его подвез коммивояжер, спал он на сеновале, потому что не хотел тревожить родных. (Иеремия, его отец, мучится бессонницей, а мать, Эльвира, страдает «от нервов».) Когда за ним приехали шериф с помощниками, вытащили его с сеновала и избили так, что кровь из носа закапала на грязную, уже перепачканную кровью рубаху, Жан-Пьер не мог взять в толк, почему они явились и о чем говорят. Они должны были предъявить ордер на арест, но он никакого ордера не видел.

Ах, если бы они с Ньюманом стали партнерами, если бы воплотили свою мечту и воссоздали в Штатах парижскую ратушу Отель-де-Виль! Каким плодотворным и невинно-прекрасным было бы их сотрудничество!

Но в мальчишеском запале он навсегда оскорбил своего старшего друга, и теперь жизнь его пошла прахом. Когда это случилось, Жан-Пьеру было всего тридцать два. Окрестности Лейк-Нуар имели дурную славу из-за судов Линча, убийств, поджогов и воровства, а еще постоянных издевательств над индейцами, однако никогда прежде эти места не знали такого ужасного злодеяния, какое сотворил «Иннисфейлский мясник» — молодой мужчина с интересным, удрученным лицом. Его портрет печатали в газетах до самого Западного побережья — «Иннисфейлский мясник», убивший одиннадцать человек, утверждающий, будто ничего не помнит, настаивающий на собственной невиновности, полной невиновности, причем с такой пылкостью! Разумеется, газетчики вытащили на свет Божий историю о древней вражде между Бельфлёрами и Варрелами, хотя на открытых слушаниях дела Жан-Пьер неоднократно заявлял, что не знал об их присутствии в ту ночь в таверне… Однако никого это не убедило, и его молодая жизнь пошла прахом. Ошарашенный, он ушам своим не поверил, услышав вынесенный старым Петри приговор. Вся жизнь плюс девяносто девять лет, плюс девяносто девять лет… Присутствующие в зале суда зааплодировали. (Потому что местные жители считали, что смерть через повешение — десять минут агонии, не больше — чересчур мягкое наказание для Жан-Пьера.) «Но, ваша честь, я невиновен, — прошептал Жан-Пьер, и когда его обступили люди шерифа, он закричал, — говорю же, я невиновен! Убийца на свободе! Убийца среди вас!»

Итак, Жан-Пьер Бельфлёр И, внук миллионера Рафаэля Бельфлёра (которому лишь чуть-чуть не хватило до головокружительной политической карьеры), был заключен в государственную тюрьму Похатасси и осужден на пожизненное заключение плюс 990 лет.

Увидев высокие стены тюрьмы, он лишился чувств, и его пришлось приводить в сознание, и он снова выкрикивал, что невиновен, невиновен в преступлении, за которое его осудили, что это чудовищная ошибка. Да-да, посмеивались охранники, все вы так говорите.

В то время в государственной тюрьме Похатасси, рассчитанной на 900 заключенных, пребывало около полутора тысяч человек. Обычно, увидев впервые высокие серые стены, заключенные падали в обморок или кричали. Стены высотой более тридцати футов были видны издалека, а в шестигранных сторожевых башенках, увенчанных готическими куполами, коротали дни охранники, вооруженные карабинами и винтовками. Тюрьма, спроектированная по образцу французских тюрем-замков, к которым нанятый штатом архитектор отчего-то питал особое пристрастие, располагалась на неровном выступе над суровой рекой Похатасси, в том самом месте, где, согласно легенде, вода окрасилась кровью первопоселенцев Колонии Массачусетского залива, забравшихся чересчур далеко на запад и убитых индейцами-мохоками. Возведенная в конце XVIII века, тюрьма приходила в упадок (стены постепенно разрушались, обнажая ржавые железные прутья), однако по-прежнему сохраняла уродливое величие, присущее средневековым крепостям, а ее огромная столовая с колоннами, арками и тяжелыми коваными решетками на окнах до боли напоминала несчастному Жан-Пьеру о вкусах его деда. Забавно, но в этом ужасающем месте царил дух религиозности.